Телефон разбудил меня без двадцати пять, ранним ноябрьским утром. На экране высветился незнакомый городской номер. Сон как рукой сняло. Я села в кровати, сердце заколотилось где-то в горле, и поднесла трубку к уху.
— Лариса Викторовна Соколова?
— Да, — голос сел, каркнул сухо.
— Майор Коваленко, уголовный розыск Краснодара. Ваша дочь, Светлана, найдена на автобусной остановке на Тургенева. Она ранена, скорая уже едет.
В висках застучало. Дочь. Света. Беременная, пятый месяц. Я скинула ноги на холодный пол, нашарила тапки. Пальцы сами набирали номер такси, пока я натягивала пальто поверх ночной рубашки. Потом плюнула, вызвала «скорую» к себе — по дороге быстрее довезут. Через семь минут я уже тряслась в пропахшей лекарствами кабине, а сирена выла над спящим Краснодаром.
На остановке горели огни. Мигалки, полицейская лента, носилки. Моя девочка лежала на грязном асфальте — бледная, с засохшей кровью на виске, правая рука вывернута неестественно. Фельдшеры колдовали над ней, а я стояла в трёх шагах и боялась дышать. Майор Коваленко, немолодой мужчина с припухшими глазами, коротко доложил: прохожий вызвал полицию в начале пятого, девушка была без сознания, рядом никого. Следов ограбления нет. Возможно, упала с лестницы — тут рядом спуск к подземному переходу, бетонные ступени.
Я кивала, а внутри всё звенело. Света боится высоты. Она никогда бы не пошла одна в такую темень через заброшенную остановку. Последние недели она была сама не своя — нервная, дёрганая. Но списывала на токсикоз.
— Лариса Викторовна, мы пока носилки грузим, — санитар тронул меня за плечо. — Вы с нами?
Я опомнилась, шагнула к дочери. Света на секунду приоткрыла глаза. Взгляд — мутный, но в нём мелькнуло узнавание. И ужас. Она едва шевельнула губами. Я наклонилась, практически легла ухом к её рту.
— Алёша… — выдохнула она и обмякла.
Алёша. Мой зять. Алексей.
В этот момент внутри у меня всё оборвалось. Я знала этот голос, эту интонацию. Так не зовут любимого. С таким придыханием произносят имя того, кого боятся.
В больницу меня втолкнули в приёмный покой почти одновременно с каталкой. Пока Свету увозили на экстренную операцию, я стояла в коридоре, сжимая в кулаке её мобильник с треснувшим стеклом. Телефон я подобрала с асфальта, когда санитары отвернулись. И теперь тупо смотрела на последний входящий вызов: «Алёша, 03:42». Продолжительность — полторы минуты. Через восемь минут после этого звонка прохожий наткнулся на окровавленную женщину на остановке.
Дверь распахнулась, и в приёмный влетел Алексей Воронцов собственной персоной. Красивый, спортивный, в дорогом пальто, с букетом белых роз. Весь такой убитый горем. Бросился к стойке регистрации, театрально заломил руки:
— Где моя жена? Что с ней? Я только узнал, не могу поверить!
Медсестра что-то залепетала, а он уже обернулся ко мне, изобразил страдание. Но меня не проведёшь. Я, Лариса Соколова, пятнадцать лет отработала начальником службы безопасности в крупном холдинге. Ушла на пенсию тихо, но нюх не пропил никто. И сейчас я видела: у этого парня глаза пустые и холодные, как витрина. Ни слезинки, ни красных прожилок. Только жадный интерес.
Он подошёл, хотел обнять за плечи. Я отстранилась.
— Лариса Викторовна, вы как? — голос дрогнул идеально поставленной дрожью. — Это всё шок, бедная моя Светочка…
В этот момент он полез в карман за платком, и я увидела краешек телефона. Экран засветился от движения, мелькнуло уведомление — сообщение от «Мама». Всего три слова: «Всё получилось?»
Алексей быстро перехватил аппарат, смахнул уведомление, спрятал. И улыбнулся мне — фальшиво, слащаво.
Я сдержалась, чтобы не вцепиться ему в горло. Вместо этого улыбнулась в ответ, кивнула. И решила, что сама распутаю этот клубок.
Свету прооперировали — разрыв селезёнки, множественные ушибы, трещина в локте. Ребёнка чудом спасли. Заведующая отделением, Анна Павловна, вызвала меня в ординаторскую, когда Алексей вышел покурить.
— Лариса Викторовна, я буду откровенна. Характер травм вашей дочери не похож на простое падение, — врач поправила очки. — Такое впечатление, что её толкнули с силой, и она катилась по ступеням. Плюс анализ крови показал следы сильнодействующего седативного препарата. Лоразепам. Он вызывает расслабление мышц и спутанность сознания. Человек просто не мог сопротивляться или сгруппироваться при падении. Мы обязаны сообщить в полицию.
У меня внутри рухнул последний мост. Лоразепам Свете никто не назначал. Я знала это точно. А Алексей ещё неделю назад хвастался, что у него знакомый провизор «поможет с рецептами».
— Анна Павловна, я всё поняла. Дайте мне сутки.
Из больницы я вышла с каменным лицом и набрала номер, который не тревожила лет семь. Гудок, второй. На той стороне хрипло ответили:
— Алло?
— Глеб, это Лариса. Нужна твоя помощь.
Глеб Молчанов, в прошлом — майор ОБЭП, а ныне частный детектив с репутацией «тихого могильщика», за десятку тысяч рублей аванса взялся за дело без лишних вопросов. Через полтора дня он прислал мне на почту файл, от которого зашевелились волосы на затылке.
Первое: четыре месяца назад Алексей Воронцов оформил страхование жизни жены на пятнадцать миллионов рублей. Единственный выгодоприобретатель — он сам. Второе: его строительная фирма «Воронцов-девелопмент» увязла в долгах на сорок два миллиона, банк грозился отозвать кредит и арестовать имущество. Третье: за две недели до «падения» Алексей узнал о наследстве Светы — особняк в тихом центре Краснодара, доставшийся ей от двоюродной тётки. Рыночная цена — порядка тридцати пяти миллионов. Четвёртое: Алексей активно искал покупателя на этот дом через подставных риелторов, пока Света лежала в больнице с уговорами «подписать доверенность для скорейшей продажи, пока рынок благоприятен».
Я читала и холодела. Ему не нужна была смерть жены — тогда страховка могла бы не сработать при подозрении на убийство. Ему нужно было убрать ребёнка. Выкидыш. Тогда и особняк остаётся, и Света жива для получения кредита под залог недвижимости. И она, раздавленная горем, будет послушной. Идеальный план ублюдка.
Параллельно вскрылась ещё одна деталь. Подруга Светы, Анжела, которую та знала с института, за месяц до происшествия получила на карту двести тысяч рублей от некоего ООО, связанного с Воронцовым-старшим. Это она, слово за слово, вытянула из Светы детали наследства и слила Алексею. Я нашла Анжелу в соцсетях — та сияла в новом шмотье, нарастив губы.
Действовать надо было быстро. Алексей уже обрабатывал Свету, внушал ей, что это был несчастный случай по её вине: «Ты сама упала, зачем гуляла ночью, ты же знаешь, что у тебя головокружения». Врал про звонок — якобы искал её, волновался. И дочь, ослабленная и дезориентированная, почти верила. Ещё чуть-чуть — и он увёз бы её домой, подальше от врачей и меня, подписать бумаги.
Я пошла ва-банк. Через того же Глеба нашла гениального айтишника Рому по прозвищу Кибер. За двадцать пять тысяч он создал цифрового двойника — фейкового «специалиста по решению проблем», который якобы работает с должниками и умеет заметать следы неудачных покушений. Рома пару дней вёл переписку с Алексеем от лица этого персонажа, втираясь в доверие. И наконец записал разговор: Алексей, думал, что говорит с «коллегой», в деталях описал, как подсыпал Свете препарат в вечерний смузи, как заманил её звонком на остановку, сообщив о какой-то якобы подозрительной машине возле особняка, и как толкнул вниз по лестнице. «Жаль, пацан внутри выжил», — добавил он под конец.
Запись мы передали в полицию и дубликат — знакомому журналисту из федерального канала. Через три дня Алексей Воронцов и его отец были задержаны. Обыски, аресты счетов, конфискация недвижимости. Особняк тётки вернулся Свете по суду, а страховая аннулировала полис как выданный на основании мошенничества.
Света узнала правду, когда я дала ей послушать запись. Она плакала молча, глядя в стену. Но потом повернулась, взяла мою руку и сказала:
— Спасибо, мам. Я рожу этого малыша, и мы больше никогда никого к себе не подпустим.
Я поцеловала её в лоб. За окнами больничной палаты занимался рассвет — тяжёлый, зимний. Но мне было тепло. Я снова стала той Ларисой Соколовой, которая когда-то разгребала чужие грязные дела, не моргнув глазом. Только теперь я защищала самое дорогое — свою семью.
На суде Алексей пытался давить на жалость, мать его рыдала в зале, отец пытался заявлять про «бизнес-разногласия». Но запись его же голоса, спокойно обсуждающего, как он столкнул беременную жену с лестницы, присяжные слушали в гробовой тишине. Ему дали двенадцать лет строгого режима.
Когда судья зачитал приговор, я сидела на скамье и смотрела прямо перед собой. А через месяц Света родила здорового мальчика. Я приехала в роддом с букетом жёлтых тюльпанов и маленьким пледом, который сама связала, пока ждала встречи.
Медсестра вынесла мне крошечный сверток. Я взяла внука на руки, и он открыл глаза — голубые, как у нашей семьи. Я улыбнулась ему:
— Ну, привет, Илюша. Ничего не бойся. Бабушка рядом. Она теперь никому вас не отдаст.
