Оксана Тарасівна досчитала до сорока трёх — именно столько раз она за последний месяц заходила в палату номер шесть в паллиативном отделении на улице Хмельницкое шоссе. Каждый раз одна и та же дверь, одна и та же тумбочка с пустым стаканом, один и тот же запах хлорки, перебивающий что-то ещё — цветочное, из капельницы.
Мать умирала не быстро. Врачи так и сказали в апреле: месяца три, может четыре. Оксана взяла отпуск за свой счёт в швейном ателье на Соборной, где кроила подклад к пальто уже семнадцать лет, и переехала на раскладушку рядом с материнской кроватью.
За окном палаты росла черешня — старая, ещё довоенная, посаженная, наверное, кем-то, кто давно умер сам. В мае она облетела белым, и мать, Галина Опанасівна, смотрела на этот снегопад лепестков и говорила: «Вот бы успеть до вишен».
Не успела. Вишни в этом году так и остались на ветках — терпкие, ранние, потом переспелые, потом их склевали птицы.
Хоронили в июне, на Пятничанском кладбище, при тридцати двух градусах жары. Сестра Оксаны, Людмила, прилетела из Кракова, где работала кассиршей в «Бедронке» уже шесть лет, и после поминок сразу заговорила о квартире на Замостянском — двухкомнатной, доставшейся от бабушки, где последние два года жила мать.
— Продаём и делим пополам, — сказала Людмила, ковыряя вилкой холодец. — Мне нужны деньги на первый взнос за жильё в Польше.
Оксана тогда просто кивнула. Не было сил спорить над столом, где ещё стояла нетронутая тарелка матери — по традиции, с кутьёй.
Настоящий разговор случился через три недели, когда жара наконец спала и в Виннице зарядили дожди. Оксана пришла в квартиру забрать мамины вещи — те самые халаты, вязаные носки, старый радиоприёмник «Океан», который мать слушала по ночам, когда не спалось от боли. Замок не открылся. Она стояла на лестничной клетке, крутила ключ и так, и эдак, пока соседка снизу, тётя Валя, не высунулась из своей двери.
— Так там уже неделю другие люди живут, — сказала тётя Валя, поправляя очки. — Людмила Опанасівна приезжала, показывала документы, говорила — переоформила на себя.
Оксана позвонила сестре тем же вечером. Трубку взяли не сразу.
— Люда. Мне тётя Валя сказала, ты квартиру переписала. Это правда?
— Ну да. — Голос в трубке был спокойный, будничный, будто речь шла о покупке хлеба. — Мама перед смертью попросила меня оформить всё на себя, чтобы не тянуть с наследством, с судами этими. Я и оформила ещё в мае, пока она была жива.
— Мама была под морфином, Люда. Она соображала через слово.
— Она подписала доверенность у нотариуса на Хмельницком шоссе, там прямо в больнице выездной нотариус был. Всё законно. Хочешь — проверяй.
— И ты решила мне об этом не говорить? Полтора месяца?
— А что говорить было. Ты же и так за ней ухаживала, тебе спасибо, а мне лететь обратно надо было, дела.
Оксана положила трубку и минуту стояла в подъезде, слушая, как капает вода из прохудившейся крыши где-то этажом выше — в этом доме крыша текла ещё при бабушке, никто её так и не починил.
Тётя Валя, всё ещё стоявшая в дверном проёме со шваброй в руках, сказала тихо:
— Ты бы к юристу сходила. У меня племянник как раз с такими делами работает, в конторе на Театральной.
Через два дня Оксана сидела в кабинете юриста Андрея Петровича — узкая комната с одним окном на площадь Гагарина, стопки папок до потолка. Он читал копию доверенности, которую тётя Валя каким-то образом раздобыла у нотариуса — оказалось, тот же нотариус когда-то оформлял ей завещание, и списки клиентов пересекались.
— Доверенность выдана двадцать третьего мая, — сказал Андрей Петрович, поправляя очки. — В этот день ваша мать получала морфин по назначению врача, три раза в сутки. Есть медицинская карта?
— Есть. Я забирала выписку.
— Тогда есть основания оспорить сделку по статье о недееспособности в момент подписания. Это не быстро — месяца три-четыре, экспертиза, суд в Ленинском районе. Но шансы хорошие.
Оксана слушала и думала не о деньгах — двухкомнатная на Замостянском стоила примерно тридцать пять тысяч долларов, это она уже узнала у знакомой из агентства недвижимости. Она думала о том, как мать в последний ясный день, ещё до того как боль стала совсем невыносимой, взяла её за руку и сказала: «Ты одна тут со мной ночами не спала. Не отдавай ей просто так».
Она тогда не поняла, о чём речь. Теперь поняла.
Заседание назначили на конец сентября. Людмила прилетела из Кракова за два дня, ходила по городу мрачная, звонила общим знакомым, жаловалась, что сестра «устроила скандал из-за квартиры покойной матери, как будто деньги важнее памяти».
В зале суда на улице Грушевского Людмила пришла в чёрном костюме — том же самом, что на похоронах, — и всё повторяла адвокату, что доверенность оформлена «добровольно и в здравом уме».
Экспертиза, которую заказал суд, читала медицинскую карту вслух — дозировки морфина, записи дежурной медсестры о спутанности сознания у пациентки, показания той самой медсестры, вызванной свидетелем: «Двадцать третьего мая Галина Опанасівна не узнавала дочерей по именам, путала утро с вечером».
Людмила слушала, опустив голову, крутила в руках телефон.
Судья вынес решение в середине октября: доверенность признать недействительной, право собственности на квартиру восстановить в равных долях за обеими сёстрами — как и было по завещанию бабушки.
Через неделю после решения Оксана приехала на Замостянский с папкой документов и слесарем — тем самым, что менял замки ещё во всём доме после ограбления в девяностых и до сих пор держал мастерскую на первом этаже. Новые жильцы, снимавшие квартиру у Людмилы без всякого договора, съехали ещё раньше, когда узнали про суд.
Слесарь поставил новый замок за двадцать минут. Оксана забрала ключи, положила в сумку рядом с папкой, где лежало решение суда и копия свидетельства о праве собственности — теперь на две фамилии.
Людмила позвонила в тот же вечер.
— Ты серьёзно замок сменила? Я тоже там прописана теперь, по решению суда.
— Прописана. И ключ от твоей половины лежит у нотариуса, забирай, когда приедешь. А снимать без моего ведома и без договора больше не будешь — я квартиру выставляю на продажу через агентство, по закону, пополам.
— Мы же сёстры, — сказала Людмила после паузы, и голос впервые за весь разговор дрогнул.
— Были. — Оксана закрыла папку. — Мама просила не отдавать просто так. Я не отдала.
Она положила трубку, подошла к окну — за ним, во дворе на Замостянском, тоже росла черешня, помоложе той, больничной, но такая же корявая. Дождь наконец прекратился, и по мокрому асфальту шёл сосед с собакой, которая упрямо тянула поводок к каждой луже.
Оксана постояла ещё немного, глядя на этот двор, который теперь снова был наполовину её, и пошла ставить чайник.
