С автовокзала в Виннице я вернулась в половине десятого вечера — ноги гудели, а в сумке лежала квитанция об оплате за курсы английского для внучки, тысяча двести гривен, снятые с моей карты пятнадцать минут назад в банкомате возле рынка. Я думала о том, что завтра суббота, что нужно купить творог у бабы Гали на углу — она всегда придерживает свежий, если попросить с вечера. Думала о чём угодно, только не о том, что через два часа мой десятилетний внук ударит меня по лицу, а сын будет смеяться.
Меня зовут Марта Олексиивна Ковальчук. Мне семьдесят два, и всю жизнь я проработала бухгалтером на швейной фабрике, пока её не закрыли в девяностых. С тех пор я привыкла считать копейку и держать язык за зубами — думала, это добродетель. Оказалось, люди просто путают молчание со слабостью. Мой сын Роман точно перепутал.
Три года назад его автомастерская на Хмельницком шоссе прогорела — не потянул аренду после того, как оптовый поставщик запчастей поднял цены вдвое. Я тогда продала дачу под Немировом, ту самую, где покойный муж сажал вишни, и отдала Роману восемьдесят тысяч гривен, чтобы он рассчитался с долгами и не потерял хотя бы квартиру. Потом стала платить за курсы Софийки — той самой внучки, о которой шла речь, — и за секцию плавания для младшего, Тимура. Каждый месяц переводила деньги на карту невестки Оксаны, потому что «так удобнее для налоговой», объясняла она.
В тот вечер был день рождения Тимура. Собрались у них дома, в новой трёхкомнатной на Гоголя — квартиру, кстати, тоже помогала выкупать я, доплатив разницу по ипотеке банку «Ощадный». На столе стоял торт «Киевский», Оксана резала его большим ножом, а Тимур требовал у меня телефон — хотел доиграть в какую-то стрелялку.
— Подожди, после торта, — сказала я, убирая телефон в карман кофты.
Он не ждал. Размахнулся и ударил меня ладонью по щеке — звонко, у всех на глазах.
За столом стало тихо секунды на три. Я смотрела на сына, ждала, что он вскочит. Вместо этого Роман хмыкнул в чашку с чаем:
— Мам, ну он же играется.
Оксана даже не поставила нож. Пожала плечами:
— Да ладно вам. Дайте сдачи, если сможете.
Тимур, поняв, что его никто не одёрнул, потянулся и опрокинул мой стакан с компотом — тот разлился по скатерти, залил край торта. Никто не вытер, никто не извинился.
— Мам, дети должны расти свободными, — сказал Роман, будто это всё объясняло.
— Нет, — ответила я тихо. — Детям нужны родители.
Оксана закатила глаза:
— Только не начинайте эти нравоучения из прошлого века.
Я встала, взяла сумку с вешалки в коридоре и вышла, не хлопнув дверью — просто закрыла её за собой аккуратно, как закрываю дверь в бухгалтерии после отчётного дня.
На улице было прохладно, пахло костром — где-то во дворе жгли листья, хотя до ноября ещё далеко. Соседский пёс Рекс, которого все в доме подкармливали, увязался за мной до угла и вернулся, будто проводил и передумал.
Дома я не плакала. Заварила чай, достала из шкафа папку — синюю, картонную, с резинкой, — в которой хранились все квитанции за три года: платежи за ипотеку, чеки за курсы, договор с банком на автоперевод в пользу карты Оксаны. Разложила их на кухонном столе под жёлтой лампой и стала считать заново, будто снова сижу за столом на фабрике перед закрытием квартала.
Вышло триста сорок тысяч гривен за три года. Не считая дачи.
Утром я пошла в отделение банка на площади Победы, к своему менеджеру Ирине Степановне, которая обслуживает меня ещё с тех пор, как я оформляла пенсионную карту. Отменила автоплатёж за ипотеку Романа — тот самый, что уходил пятого числа каждого месяца. Закрыла доверенность на снятие средств, которую когда-то оформила на Оксану «на всякий случай», когда лежала в больнице с давлением. И написала заявление о переоформлении своей доли в квартире на Гоголя обратно на себя — оказалось, юрист, которого я наняла ещё утром через знакомую с фабрики, подтвердил: раз я доплачивала ипотеку напрямую банку, а не через сына, треть квартиры юридически числится за мной, просто никто из них об этом не задумывался.
Позвонила своему адвокату, Виталию Андреевичу, договорилась встретиться на неделе, чтобы оформить всё официально — не ради мести, а чтобы Софийка и Тимур не остались вовсе без крыши, если уж их родители не в состоянии удержать даже элементарное уважение.
Роман позвонил в понедельник, в восемь утра — банк уведомил его о просроченном платеже.
— Мам, что происходит, платёж не прошёл!
— Я его отменила, — сказала я, помешивая чай.
— Как отменила?! У нас ипотека!
— У вас — да. У меня — треть квартиры, между прочим. Я решила ею распорядиться.
Он приехал через сорок минут, не позвонив в дверь — стучал кулаком. Оксана осталась в машине внизу, я видела её в окно: сидела, не выходя, будто боялась подняться.
— Ты не можешь так с нами, — сказал он с порога. — Мы семья.
— Семья не бьёт бабушку по лицу и не смеётся, — ответила я, доставая из папки копию заявления в банк и кладя её на стол между нами. — Вот. Это уже подано. Ипотечный платёж больше не мой. Курсы Софийки я оплатила до конца месяца — это последний раз. Секцию Тимура оплачивайте сами.
— Это же четыре тысячи в месяц только за секцию, мам, ты знаешь, что у нас сейчас…
— Знаю. Восемьдесят тысяч на дачу я уже отдала. Триста сорок за три года — тоже. Дальше — ваша очередь считать.
Он стоял у стола, глядя на бумагу, будто она могла исчезнуть, если долго смотреть. Потом молча повернулся и вышел. Я слышала, как хлопнула дверца машины во дворе, и как долго они не трогались с места — минуты три, наверное, судя по тому, как я успела вымыть чашку и поставить чайник заново.
Софийка написала мне вечером в мессенджере: «Бабушка, а курсы правда закончились?» Я ответила: «Приходи ко мне по субботам, буду учить сама — у меня диплом с отличием по английскому со времён фабрики, авось пригодится». Она прислала смайлик с сердечком.
Тимура я больше не видела до его следующего дня рождения. Роман приходил один, дважды, оба раза без предупреждения. В первый раз я не открыла — сидела на балконе, пила чай, слушала, как во дворе баба Галя ругает кого-то за то, что помяли клумбу. Во второй раз впустила, но разговор был короткий: он спросил, может ли рассчитывать хоть на что-то. Я сказала — на воскресные обеды, если приедет один и извинится за то, что смеялся. Он извинился. Оксана — нет, ни разу, ни словом.
Папка так и лежит у меня на кухне, под сахарницей, чтобы резинка не слетала. Иногда я её открываю просто так, проверить цифры — привычка бухгалтера. Всё сходится.
