Я включаю чайник в половине седьмого — привычка, от которой не могу отказаться, хотя пью теперь только полкружки. Раньше на двоих заваривала полный, ты допивала остывший, стоя у окна, пока дворник Мыкола сгребал листья возле каштана.
Троллейбус номер пять скрипит на повороте, и в маршрутке по радио крутят песню, которую ты напевала, развешивая бельё на балконе. На секунду забываю, что тебя больше нет. Потом вспоминаю: позвонить нельзя, рассказать про работу нельзя, показать фотографию внучки, которую ты так и не увидела, — тоже нельзя.
Записки на холодильнике я так и не стёрла. Список твоим почерком: молоко, творог, лекарство от давления — сорок гривен упаковка, аптека на Кобылянской. Иногда прикладываю к нему ладонь.
Пальто провисело на вешалке у входа три месяца после похорон. Синее, с потёртым воротником, ты его застёгивала на все пуговицы, даже когда только выбегала до киоска за хлебом. Каждый раз, проходя мимо, я задевала его локтем — оно покачивалось, и этого хватало, чтобы отложить решение ещё на день.
В субботу я проснулась раньше будильника. Заварила полкружки, выпила, не садясь. Потом сняла пальто с вешалки — молния зацепилась за подкладку, пришлось дёргать двумя руками, — сложила рукав к рукаву и убрала в пакет из супермаркета, который завалялся под раковиной. В боковом кармане нашла мелочь: две монеты по гривне и бумажку от леденца. Мелочь пересыпала в банку на подоконнике, фантик выбросила, пакет завязала узлом.
До Успенского собора шла пешком, хотя можно было доехать той самой «пятёркой». В церковной лавке женщина за прилавком — в толстом вязаном жилете, руки красные от холода — спросила, тёплое ли. Я сказала, что да, зимнее, шерсть с подкладкой. Она взяла пакет, заглянула внутрь, кивнула сама себе и убрала под прилавок, где уже стояли ещё два таких же пакета и коробка с обувью.
— Спасибо, пригодится, — сказала она и протянула мне сдачу за свечку, которую я купила заодно, три гривны монетами.
Я взяла монеты, они были тёплые от её ладони, и вышла на улицу.
Вешалка теперь пустая. Прохожу мимо — не задеваю её локтем, и от этого какое-то время после возвращения домой я останавливалась в прихожей, не снимая куртки, просто смотрела на пустой крюк. Потом всё-таки повесила туда свою куртку, чтобы место не пустовало.
Записки на холодильнике так и остались. Молоко, творог, лекарство от давления. Их я стирать не стала.
