Мирон подравнивал бачки клиенту, когда в кресло у окна плюхнулся Тарас Олексійович — учитель физики из сорок третьей школы, приходил стричься по вторникам, всегда с одним и тем же вопросом наготове.
— Слушай, — сказал он, разглядывая себя в зеркало, — вот объясни мне как человек с улицы: почему образование у нас катится в пропасть? Ты же с людьми работаешь, ты видишь.
Мирон отложил машинку, вытер руки о фартук.
— А хочешь, покажу? Не скажу — покажу.
Тарас Олексійович кивнул, хотя по глазам было видно — не ждал, что мастер вообще ответит, думал отшутится.
— Представь, — начал Мирон, — что перед каждой стрижкой я обязан написать план на десять страниц. С обоснованием, зачем беру эти ножницы, а не те. С методичкой, почему сегодня мою голову клиенту именно этим шампунем, а не соседним с полки. Зарплата моя будет зависеть не от того, ровно ли я подстриг, а от того, сколько семинаров я прошёл — что-то вроде «Стрижка как культурный феномен в контексте медиа двадцать первого века». От того, сколько статей я написал про технику мытья волос. От того, сколько сэлфи выложил с клиентами — до и после, с хэштегами.
Тарас Олексійович хмыкнул, но не перебивал.
— Дальше — раз в месяц ко мне будет приходить комиссия и проверять, работаю ли я по «педагогическому стандарту парикмахерских услуг». Сверху спустят приказ, что ножницы с острым кончиком запрещены — только тупые, техника безопасности. А я должен буду доказывать, что мои клиенты и их соседи вовремя платят за свет и воду в доме, где живут. Иногда меня будут обязывать ходить к ним домой — смотреть, как у них там волосы растут, не нужна ли семье психологическая поддержка. И несколько раз в месяц меня «добровольно-принудительно» отправят красить бордюры на улице Грушевского или убирать листья в сквере.
Он взял расчёску, покрутил в пальцах.
— Ты вот теперь скажи мне: когда я вообще буду стричь?
Тарас Олексійович молчал секунд десять, потом медленно опустил взгляд на пол, где лежали клочья чужих волос.
— Вот тебе и ответ, — сказал Мирон, — почему образование катится вниз.
Учитель ничего не ответил. Он смотрел на своё отражение — усталое лицо человека, который тридцать один год стоит у доски, — и молчал так долго, что мастер уже решил, будто обидел клиента.
— У меня в среду методсовет, — сказал наконец Тарас Олексійович. — Отчёт о внедрении новой рабочей программы. Второй за месяц. Первый переписывал три раза, потому что формулировки не совпадали с формулировками из приказа управления образования.
— А физику когда преподаёшь?
— Вечером. Дома, после того как отчёты сдам.
Мирон достал бумажный пакет, в который заворачивал состриженные волосы для клиентов, кто просил, — отдал, ничего не сказав, просто протянул. Тарас Олексійович повертел пакет в руках, не понимая зачем.
— Это не тебе, — сказал мастер. — Это твоим внукам покажешь, когда спросят, кем ты работал. Скажешь: учителем. А они спросят — а что вы делали на работе. И вот тут думай, что отвечать.
Через две недели Тарас Олексійович пришёл снова, но не за стрижкой — принёс заявление об уходе, уже подписанное, показал Мирону просто так, по пути в РОНО. Тридцать один год стажа, три грамоты от области, а зарплата — семь тысяч шестьсот гривен после всех надбавок. Решил: пойдёт репетитором, будет заниматься с детьми на дому, физику объяснять напрямую, без методичек и отчётов о внедрении.
— А комиссии там не будет? — спросил Мирон, включая машинку для последней в тот день стрижки.
— Будет. Только теперь комиссия — это родители. А они хотят одного: чтобы ребёнок понял закон Ома. Больше ничего не спрашивают.
Мирон кивнул и включил радио погромче — передавали прогноз на завтра, обещали дождь.
