Тортик он купил в киоске у остановки — маленький, на один укус, с сахарной розочкой сбоку. Продавщица Оксана, которая держит этот киоск уже лет пятнадцать, спросила, чей день рождения, и он ответил: мой. Она удивилась — думала, для внучки берёт.
Звали его Северин Гнатович Ковальчук, и сегодня, двадцать четвёртого сентября, ему исполнилось девяносто семь. Он прожил их все в одной квартире на улице Шевченко в Полтаве, в доме с обвалившейся местами лепниной на фасаде и лифтом, который не работал уже третий год. За окном шумели тополя — те самые, что он сажал во дворе молодым, когда сюда только заселился с женой Ганной.
Ганны не было в живых уже одиннадцать лет.
Он поставил тортик на клеёнку в кухне, зажёг одну свечу — спичками, потому что зажигалка потерялась ещё летом, — и посидел так минуту, глядя на маленький огонёк. Потом достал старый кнопочный телефон, сфотографировал торт неуклюжим движением, кадр вышел смазанным, и отправил снимок сыну.
Сын звался Тарас. Ему было шестьдесят три, он жил в Германии, в Дюссельдорфе, работал инженером на заводе — и не звонил отцу почти пять лет. Последний раз они говорили после похорон Ганны, коротко, и разговор закончился ссорой из-за квартиры: Тарас тогда сказал, что отцу пора продавать жильё и переезжать в интернат, потому что "один он там не справится". Северин Гнатович ответил, что справлялся всю жизнь и справится дальше. На том и разошлись.
С тех пор — тишина. Открытки на Новый год приходили первые два года, потом перестали. Раз в несколько месяцев Тарас набирал номер отца до половины и сбрасывал — палец сам останавливался на последней цифре. В ящике стола у него до сих пор лежала открытка "С юбилеем!", которую он купил три года назад, так и не подписав.
Телефон он положил рядом с тарелкой и стал есть торт один, маленькой чайной ложкой, откусывая от куска бисквита с кремом. За окном во дворе кто-то выгуливал собаку, лаяли соседские дети, играющие в мяч возле подъезда. Обычный вечер обычной пятницы.
Телефон зазвонил.
Экран высветил номер с немецким кодом. Северин Гнатович вздрогнул так, что чуть не выронил ложку, и не сразу решился взять трубку — рука будто сама замерла над столом.
— Тату? — голос Тараса был хриплым, будто он долго не решался набрать.
— Тарасе, — только и смог сказать отец.
— Я фото увидел. Торт этот… с одной свечкой. — Пауза, долгая, за которой слышался чужой уличный шум где-то в Дюссельдорфе. — Ты один сидишь?
— Один, сынку. Как всегда.
— Прости меня, — сказал Тарас, и голос у него дрогнул. — Я столько раз брал трубку — и клал обратно. Открытку тебе купил три года назад, лежит у меня в столе, так и не подписал. Стыдно было первым звонить после той ссоры.
Северин Гнатович молчал секунду, потом ответил тихо:
— А я думал, ты меня забыл совсем. Что у тебя своя жизнь там, внуки растут, тебе не до старика.
— Внуки часто про тебя спрашивают. Дедушка Северин, дедушка Северин… А я не знал, что сказать.
Разговор длился сорок минут. Тарас рассказал, что развёлся три года назад, что живёт теперь один в маленькой квартире у вокзала, что дочь Марта заканчивает школу и хочет поступать в Киев, на медицинский. Северин Гнатович слушал, изредка кашляя, поглядывая на догоревшую свечу, которая уже превратилась в лужицу воска на глазури.
— Тату, — сказал вдруг Тарас. — Я хочу приехать. На следующей неделе смогу взять отпуск на три дня.
— Приезжай, — ответил отец. — Дверь не заперта будет.
Через девять дней Тарас стоял в дверях полтавской квартиры с чемоданом и пакетом яблок из немецкого супермаркета — привёз, хотя знал, что здесь свои есть не хуже. Северин Гнатович открыл ему сам, без лифта спустился на третий этаж встречать — медленно, держась за перила, но сам.
Отец обнял его коротко, сухо, будто соседа, и тут же отступил на шаг.
— Проходь, чего встал, — сказал он и первым пошёл наверх, не оглядываясь.
За ужином разговор не клеился. Тарас пытался расспрашивать про здоровье, про соседей, но отец отвечал односложно, отодвигая тарелку с борщом то ближе, то дальше, будто пытался занять руки чем-то, кроме разговора. Когда Тарас снова заговорил про ту старую ссору — что зря он тогда про интернат сказал, — Северин Гнатович встал и подошёл к окну, долго смотрел на тополя во дворе.
— Пять лет, Тарасе, — сказал он, не оборачиваясь. — Пять лет я тут один торты себе покупал.
— Знаю, тату.
— Ничего ты не знаешь.
Он так и стоял у окна, пока за спиной не звякнула ложка о край чашки — Тарас разлил остывший чай, себе и отцу, и подвинул чашку на середину стола, туда, где раньше стояло место Ганны. Северин Гнатович обернулся, посмотрел на чашку, потом сел обратно за стол и молча взял её в руки.
Разговорились они только на второй вечер — про Ганну, про завод, про Марту, — и молчание между ними стало другим, не тем, что копилось пять лет.
На третий день перед отъездом Тарас достал из папки бумаги.
— Это не интернат, тату, — сказал он, кладя их на стол. — Патронажная служба, соцработник два раза в неделю. Оплату я внёс на год вперёд. И тётя Люба, соседка, будет заходить — она уже согласилась.
Северин Гнатович долго смотрел на договор, потом взял ручку и расписался — там, где нужна была его подпись получателя услуг.
— И звонить буду, — сказал Тарас уже в дверях. — По воскресеньям. В восемь вечера по-вашему.
— Посмотрим, — буркнул отец, но руку на прощание пожал крепко, дольше обычного.
В следующее воскресенье, без пяти восемь, Северин Гнатович уже сидел у телефона, хотя вслух себе в этом не признавался — просто решил домыть посуду именно в это время. Когда телефон зазвонил, он не сразу снял трубку, досчитал до третьего гудка.
— Дедусю Северин? — раздался незнакомый молодой голос с лёгким немецким акцентом. — Это Марта. Тато сказал, что вы торты любите с розочкой. Я тоже такой люблю.
Он усмехнулся в трубку и сел поудобнее на табурет.
— Люблю, внучко. С розочкой сбоку, обязательно.
