У Оксаны Гнатюк было три улья за старым сараем и договор аренды земли, который она подписывала одиннадцать лет назад вместе с зятем — не с дочкой, а именно с зятем, потому что дочка тогда ещё в декрете сидела с первым ребёнком и подписи в сельсовете ставил он.
Село Вербівка под Коломыей, июль, жара такая, что асфальт на выезде из села плавится и пахнет смолой. Оксана держала пасеку на участке, который формально принадлежал зятю Тарасу — так распорядилась когда-то её покойная свекровь, чтобы «на мужчину было записано, солиднее». Земля была её, руки её, ульи её, а бумага — его, и договор аренды с сельсоветом переоформлялся на его имя каждые пять лет, последний раз — в позапрошлом году.
Тарас работал на СТО в райцентре, зарабатывал прилично, но последние два года стал заговаривать о том, что аренду надо бы переписать на соседа — тот предлагал сто двадцать тысяч гривен за право пользования участком, обещал через сельсовет всё оформить как переуступку, а после — построить коттедж. Оксана каждый раз отвечала одно и то же: «Пчёлы там третье поколение стоят, куда я их дену». Тарас отмахивался, но разговор возвращался снова, особенно когда у него сорвался кредит на новый подъёмник для мастерской.
В начале июля, за две недели до Ильи, дочка Оксаны — Марийка — уехала с детьми к сестре мужа в Черновцы, погостить на десять дней. Тарас остался один, и вот тогда всё и завертелось.
Оксана в тот вечер вышла к ульям в половине девятого, когда солнце ещё не село, но уже не жгло, а только грело бок. Пахло дымом от соседской летней кухни и чабрецом, который она специально сеяла вдоль забора — говорят, пчёлам нравится. По телевизору у соседей через два двора бубнил вечерний выпуск новостей, слышно было даже отсюда.
Тарас подъехал на своей «Шкоде-Октавии», ещё не старой, купленной в позапрошлом году в кредит, и не заглушил мотор — так и стоял у калитки, опустив стекло.
— Мам, — сказал он, хотя звал её так только при Марийке, а без неё обычно обходился без обращения вообще, — я с Русланом договорился. Задаток уже взял, сорок восемь тысяч.
Оксана держала в руках рамку с сотами, тёплую, тяжёлую от мёда, и не сразу поняла, о чём он.
— Какой ещё договор.
— Переписываю на него аренду. Через сельсовет всё чисто, он там уже с председателем говорил. Сто двадцать тысяч за отказ от пая, половину уже на карту скинул.
Она поставила рамку обратно в улей, придавила крышкой неровно — потом придётся поправлять.
— Это моя земля, Тарас. Мои пчёлы на ней одиннадцать лет стоят.
— Договор на меня оформлен, — он смотрел куда-то в сторону дороги, — я подписывал, мне и решать, продлевать или отказываться.
— А пчёлы куда денешь? Ульи?
— Продашь кому, или перевезёшь. Мне какая разница.
Он развернул машину прямо на грядке с укропом — не специально, просто торопился, — и уехал, оставив её с рамкой мёда в руках и ощущением, что земля под ногами стала чужой в один вечер.
Три дня Оксана почти не спала. Пчёлы у неё роились как раз в эти дни — работы было по горло, а мысли крутились вокруг одного: как её обвели одиннадцать лет назад, когда она сама, своими руками, отдала подпись зятю, потому что так было «принято» и «удобнее для документов».
На четвёртый день, девятнадцатого июля, накануне Ильи, она поехала в Коломыю, в контору к нотариусу Ирине Богданивне, у которой оформляла ещё завещание на дом. Взяла с собой старую папку — там хранились чеки на покупку ульев, квитанции за корма, справки от ветеринара за все эти годы, фотографии, где она на этом участке с внуками, с матерью Тараса ещё живой. Ирина Богданивна долго листала бумаги, потом сказала прямо:
— Договор аренды у вас с сельсоветом целевой, под личное крестьянское хозяйство. Переуступка права аренды третьему лицу без согласия фактического пользователя, да ещё под застройку — то есть не по целевому назначению — основание для сельсовета такую переуступку не регистрировать. У вас на руках доказательства многолетнего ведения хозяйства на этой земле — это ваш козырь. Пишите заявление, пусть сельсовет проверяет, для чего на самом деле землю забирают.
Оксана в тот же день написала заявление в сельсовет — приостановить регистрацию переуступки до выяснения обстоятельств и проверки целевого назначения, приложила все квитанции. Заявление приняли, дали расписку с номером входящего.
Двадцатого июля, в день Ильи, когда по всему селу пахло жареным мясом с грилей — соседи как раз собирались провожать чабанов, которые в этот день спускались с полонин с брынзой и вурдой, — Тарас снова приехал, но уже не спокойным.
Марийка вернулась накануне вечером, узнала про сделку от матери по телефону ещё в Черновцах, и теперь стояла рядом с Оксаной у калитки, скрестив руки.
— Ты чего творишь, — сказал Тарас, хлопнув дверцей машины сильнее, чем нужно, — я узнал, ты в сельсовет бегала, переуступку заблокировала.
— Заблокировала, — подтвердила Оксана. — Пока не докажешь, что там будет пасека, а не фундамент, никто ничего не зарегистрирует.
— Это моя аренда по документам!
— А целевое назначение — крестьянское хозяйство. Одиннадцать лет квитанции у меня, все чеки на твоё имя ни разу не выписаны. Под застройку сельсовет переуступку не пропустит, Ирина Богданивна проверила.
Тарас переводил взгляд с жены на тёщу — и было заметно: не ожидал, что Марийка встанет рядом с матерью, а не с ним.
— Марийка, скажи ей.
— А что сказать, — ответила дочка тихо, но твёрдо, — что ты полдома, считай, пропил на мастерскую, а теперь бабушкину пасеку хочешь чужому дяде под коттедж отдать? Я звонила Руслану, кстати. Сказала, что переуступка спорная и через сельсовет не пройдёт. Он деньги назад запросил уже.
Тарас не отступил сразу — постоял, кинул на землю окурок, растёр его каблуком.
— Ты мне жизнь ломаешь из-за пчёл, — сказал он Оксане в упор. — Думаешь, я так это оставлю? Пойду в район, к юристу, оспорю твои квитанции, скажу, что ты вообще самовольно на моей земле хозяйничала.
— Иди, — ответила Оксана, не двинувшись с места. — Только справки от ветеринара за одиннадцать лет ещё никто не подделал.
Вечером того же дня позвонил Руслан — не Оксане, Марийке, — и голос у него был уже не такой уверенный, как в начале лета: сказал, что если сельсовет не зарегистрирует до конца августа, он деньги через суд стребует, и не только сорок восемь, а с процентами, и Тарасу тогда точно не поздоровится. Марийка передала это мужу слово в слово, стоя на кухне с телефоном у уха, и Тарас, услышав про суд и проценты, надолго замолчал — впервые за эти дни.
Следующие три недели он то грозился судиться сам, то звонил Руслану упрашивать подождать, то приезжал к калитке — уже без задиристости, просто сидел в машине, не выходя, будто ждал, что Оксана выйдет первой. Она не выходила.
В середине августа сельсовет вынес решение: в регистрации переуступки права аренды под несельскохозяйственное использование отказать, целевое назначение земли — личное крестьянское хозяйство — сохранить за фактическим пользователем. Договор переоформили на Оксану Гнатюк. Тарас деньги Руслану возвращал до ноября, по частям, вычитая из зарплаты, и первое время за столом с тёщей не садился — приходил, забирал тарелку и уходил есть в другую комнату.
В конце августа Оксана возилась у крайнего улья, снимала вторую рамку с мёдом за сезон, когда одна пчела всё-таки ужалила её в запястье — неловко подвернулась рука под сеткой. Оксана поставила рамку на подставку, вытащила жало ногтем, спокойно, как делала это тысячу раз, и, не оборачиваясь на дом, сказала вслух, будто пчёлам: «Ну вот, теперь точно моё».
