От суеты я всегда спасался в горах. Не на шумных турбазах с мангалами и музыкой, а в настоящей глуши, куда даже внедорожники не добираются. В тот год осень в Пицунде выдалась сухая, горячая, и самшитовые рощи стояли в какой-то неестественной тишине. Даже птицы примолкли.
Я шёл по руслу пересохшего ручья, перешагивая через замшелые валуны. Старая эколого-туристическая тропа давно заросла, и ориентировался я скорее по памяти. Солнце пробивалось сквозь кроны рваными пятнами, на земле лежала палевая листва. Красиво, но тревожно — как перед грозой.
Сначала я заметил просто движение у корней разлапистого граба. Думал, ящерица. Присмотрелся — двухметровый желтобрюх висел, намертво запутавшись в сухих корневищах и колючем кустарнике. Не просто застрял, а перекрутился так, что каждое усилие только затягивало узлы. Оливковые бока ходили ходуном, но хватка у сухостоя была мёртвая.
Я замер метрах в двух. В голове всплыло: желтобрюхи агрессивны, кидаются на человека, в броске могут пролететь до полутора метров. Но полоз выглядел не грозным — вымотанным. Его раздвоенный язык едва шевелился.
— Ну и влип ты, брат, — выдохнул я и начал оглядываться.
Срезал складным ножом длинную ветку граба, ободрал лишние побеги. Действовал медленно, как сапёр. Нужно было отвести колючие плети в сторону, но не надавить змее на позвоночник. Полоз наблюдал за мной немигающим взглядом, и в его тёмных глазах почему-то не читалось паники. Только усталость.
Тонкие стебли ежевики пришлось перереза́ть. Я сопел, матерился сквозь зубы, но рук старался не совать. Наконец остался последний перехлёст — сухая ветка прямо поперёк туловища. Стоило чуть нажать, как она хрустнула, разломилась, и желтобрюх мягко соскользнул на толстый слой прелых листьев.
Я выпрямился, отёр пот со лба и сделал пару шагов назад. Ну, давай, уходи.
Полоз не ушёл. Он лежал, вытянувшись во всю длину, и… смотрел на меня. Не в лес, не в кусты — прямо мне в лицо. А потом зашевелился. Медленно, текуче, будто переливался по земле, стал сокращать расстояние. Я открыл рот, чтобы крикнуть или хотя бы шикнуть, но звук застрял в горле. Ноги приросли к сухой гальке.
Когда он оказался в полуметре, я успел разглядеть каждую чешуйку, переливчатый узор, желтоватый ободок на брюшных щитках. Закрыл глаза — по-детски, как будто если я его не вижу, то и его не существует. Открыл. Он был ещё ближе.
Адреналин долбил в виски, но вместо того чтобы бежать, я просто перестал дышать. Полоз замер у моих кроссовок, приподнял голову — и вдруг потянулся выше. Холодная чешуя скользнула по моей щиколотке, затем по бедру, и через секунду змеиная голова оказалась на уровне моего плеча. Я чувствовал движение каждой мышцы под его шкурой.
Язык мелькнул у моего уха — раз, другой. А потом желтобрюх прижался мордой к моей щеке. Не бил, не кусал — просто замер, прижавшись холодным носом прямо к скуле. От него пахло сухой глиной и чем-то едва уловимым — мускусом, наверное.
Время будто разбилось на отдельные кадры. Моё дыхание, его дыхание — мы синхронизировались, я и двухметровая змея посреди кавказского леса. Секунд десять. А может, дольше — я не считал. Потом полоз так же плавно отстранился, опустил голову, описал круг по листве и уполз в самшитовую чащу, исчезнув почти мгновенно, будто его и не было.
Я остался стоять столбом. Сердце колотилось где-то в районе кадыка, руки тряслись, но это был не страх. Вернее, страх ушёл, а осталось что-то совсем другое. Оглушённость от того, что не укладывается в голове.
Прикоснулся пальцами к скуле — кожа ещё помнила холод. Я хотел сразу кому-нибудь позвонить, набрал номер Вадима, лучшего друга, но нажал отбой. Рассказывать такое по телефону — только испортить. Буду выглядеть как городской сумасшедший, которому жара в голову ударила.
Обратно до трассы я шёл почти час. Уже смеркалось, когда выбрался к машине, оставленной на грунтовке у старой пасеки. Сел за руль, включил фары и минут пятнадцать просто сидел, глядя в одну точку. Потом завёл движок и покатил в сторону Адлера.
Дома, уже на балконе своей съёмной однушки, откупорил бутылку сухого красного, закурил — впервые за два года, между прочим, — и уставился на море. Над водой садилось солнце, плавя чёрную гладь в медь. Я всё прокручивал в голове этот момент и не мог найти ему объяснения.
На следующий день я всё-таки позвонил Вадиму. Он у меня биолог, работает в Кавказском заповеднике, знает про змей больше, чем я про автомобили.
— Желтобрюх, говоришь? — переспросил он с интересом. — И прижался к лицу?
— Именно. Не угрожал, просто… подошёл и замер.
— Слушай, Лёх, — Вадим цыкнул зубом, — ты кино про заклинателей змей пересмотрел?
— Иди к чёрту.
— Да шучу. Понимаешь, у рептилий бывают странные реакции. Они ведь не злые и не добрые, они древние. Ты его вытащил из ловушки — стресс, перегрев, обезвоживание. Он, может, перепутал тепло твоего тела с тёплой землёй. А может… — Вадим сделал паузу, — действительно запомнил запах. И ассоциировал с безопасностью. Такое редко, но в практике встречалось. Не у желтобрюхов, правда, но…
— У кого?
— У королевских питонов, у иероглифовых полозов. Я читал отчёты смотрителей террариумов. Иногда они ищут контакта с человеком, который их кормит или лечит. Но чтобы дикая змея… — он присвистнул. — Тебе, Лёх, надо свечку в храме поставить. Или хотя бы не болтать об этом на каждом углу.
— Я никому не скажу.
— И правильно. Скажут — «белочка» пришла.
Мы посмеялись, но в его голосе я услышал ту же растерянность, что и у себя внутри. Потому что «простое объяснение» тут не работало.
Через две недели я снова поехал на ту тропу, теперь уже специально — без карты, без плана, просто проверить, что то место существует на самом деле. Самшитовая роща стояла на месте, корни граба по-прежнему торчали из земли, и даже обрывки ежевичных стеблей ещё валялись там, где я их бросил. Я посидел на тёплом валуне, слушая, как высоко в ветвях защёлкал поползень. Уже без страха, без ожидания — просто сидел. То, что произошло здесь, перестало требовать объяснений.
Спустя два года, уже в Москве, на корпоративе кто-то запустил тему: «А какой у вас самый удивительный момент в жизни?» Народ начал вспоминать рождение детей, прыжки с парашютом, восхождение на Эльбрус. Я сидел, крутил вилкой остывшую пасту и молчал. А напротив меня Ленка из бухгалтерии вдруг спросила напрямую:
— Алексей, а ты?
— А что я?
— Ну, самое сильное впечатление?
Народ за столом притих.
Я отпил глоток минералки, отставил бокал и, глядя в тёмное окно, где отражались офисные гирлянды, рассказал про тот сухой овраг, про оливковую змею и про ледяное прикосновение к щеке. Без эпитетов, без пафоса — просто как было.
За столом повисла тишина. Секунд на пятнадцать. А потом кто-то выдохнул:
— Бред какой-то…
— Нет, — вдруг сказал Игорь, наш сисадмин, молчаливый мужик лет пятидесяти. — Не бред. Просто… вам повезло.
Я поднял глаза. Игорь смотрел на меня без усмешки. И ещё двое смотрели так же.
А я отчего-то вспомнил не змею, а тот момент, когда уже в сумерках вышел к машине, обернулся на рощу и услышал тишину. Сплошную, глубокую, без единого шороха. Будто лес тоже замер, запоминая этот день.
