Двадцать три года Ярина Максимовна простояла за прилавком в ателье на Сумской, и руки у неё до сих пор помнили каждую строчку на машинке лучше, чем помнил телефон номер собственного сына.
А теперь сидела на кухне съёмной квартиры в Полтаве и слушала, как за стеной невестка Вероника разговаривает по телефону с матерью — громко, специально громко, чтобы было слышно.
— Мам, ну ты же понимаешь, свекровь тут как гостья. Максим сам сказал.
Максим. Сын, которого она подняла одна, без мужа — тот сгинул где-то в Харькове ещё в девяносто девятом, прислав однажды открытку и больше ничего. Сын, для которого продала кооперативную квартиру на Сумской, чтобы помочь с автомастерской на объездной дороге — той самой, куда сейчас каждое утро уезжал зарабатывать деньги, которые до последней копейки уходили теперь в семейный бюджет, где хозяйкой была Вероника.
Ярина Максимовна выключила чайник, хотя вода ещё не закипела, и вышла в коридор.
— Вероника, доброе утро.
Невестка вздрогнула, отняла телефон от уха.
— Мам, перезвоню, — и уже к свекрови, с той улыбкой, которую Ярина Максимовна научилась распознавать за полгода жизни под одной крышей: — Доброе. Вы рано встали.
— Привычка. В ателье всегда в семь на работу.
— Ну да, ателье, — Вероника поправила халат. — Максим сегодня задержится, к матери заедет, у неё крыша течёт, надо посмотреть.
К её матери. Не к своей — Ярина Максимовна давно перестала удивляться, куда уходило время сына.
Полгода назад, когда сгорела крыша над старым домом Ярины Максимовны в Диканьке — соседский мальчишка пускал салют на Рождество, искра попала на солому в сарае, а оттуда перекинулось — Максим сам предложил: мам, переезжай к нам, поживём вместе, пока не решим что делать с домом. Она согласилась, продала участок за копейки — за триста двенадцать тысяч гривен, которые тут же ушли на новый компрессор для мастерской и на ремонт съёмной квартиры, где теперь жила.
С тех пор в этой квартире три комнаты, и одна из них — её. Маленькая, с окном во двор, где вечно кто-то выбивает ковёр и орёт соседский кот, требуя, чтобы его впустили.
За завтраком Вероника разлила кофе не в турку, а сразу в чашки — три чашки, хотя обычно наливала четыре.
— А мне? — спросила Ярина Максимовна тихо, не обвиняя, просто спросила.
— Ой, — невестка дёрнула плечом, — думала, вы уже позавтракали. У вас же чайник кипел.
Дверь хлопнула — вошёл Максим, в промасленной куртке, пахнущий бензином и холодным утренним воздухом.
— Мам, привет, — чмокнул мать в щёку, сел, взял чашку без единого слова благодарности, будто так и должно быть.
— Максим, — начала Ярина Максимовна, — я хотела спросить про документы на мастерскую. Ты говорил, что я как совладелец буду вписана, раз деньги мои туда пошли.
Вилка Вероники звякнула о тарелку чуть громче обычного.
— Мам, ну какие документы сейчас, у меня сезон, шиномонтаж завален заказами, — Максим не поднял глаз от кофе. — Потом разберёмся.
— Потом — это когда?
— Ярина Максимовна, — вмешалась Вероника, отложив вилку, — вы поймите, мастерская записана на Максима, это его бизнес, его ИП. Вы же не думали всерьёз, что вас туда впишут как совладельца? Это же не так делается юридически.
— А деньги мои — как делаются юридически?
Тишина за столом стала неудобной, как чужая обувь. Максим встал, будто вспомнил про срочный вызов, хотя часы показывали только четверть восьмого.
— Мам, я побегу, вечером поговорим.
Вечером не поговорили. И через неделю не поговорили. А через месяц Вероника, убирая со стола, обронила как бы между делом:
— Кстати, мы подумываем расширяться, вторую точку открывать в Кременчуге. Мама предложила деньги дать, у неё как раз с квартиры в наследство осталось. Так что вашу часть, получается, уже не так важно оформлять — там всё равно теперь мамины вложения главные будут.
Ярина Максимовна сидела с чашкой чая, которая давно остыла, и смотрела на свою руку — потрескавшуюся кожу на костяшках, след от старого ожога утюгом, оставшийся с тех лет, когда шила по ночам, чтобы прокормить пятилетнего Максима. Эта рука двадцать три года держала иглу, а теперь держала пустую чашку в чужой квартире.
— Значит, теперь Валентина Ивановна главная в мастерской, — сказала она вслух, без вопроса.
— Ну, не главная, — смутилась Вероника, — просто у неё доля будет больше вашей, естественно, раз сумма больше.
— Понятно.
Той же ночью Ярина Максимовна не спала. Слушала, как в соседней комнате шепчутся сын с невесткой — слов не разобрать, но интонация ясна: обсуждают, как половчее сказать свекрови, чтобы освободила комнату к приезду тёщи, которая теперь якобы совладелица и должна жить поближе к бизнесу.
Утром она позвонила своей давней знакомой, Оксане Григорьевне — вместе шили когда-то в одном ателье, теперь та работала нотариусом в Полтаве, помогала оформлять наследственные дела.
— Оксана, мне нужна консультация. По поводу денег, вложенных в бизнес сына без документов.
— Приходи сегодня же, — ответила та. — Расскажешь, что там у тебя, разберёмся, есть ли что вернуть.
В нотариальной конторе на улице Соборности, за столом с зелёной лампой, Оксана Григорьевна долго листала бумаги, которые Ярина Максимовна принесла: договор купли-продажи дома в Диканьке, выписку из банка о переводе трёхсот двенадцати тысяч на карту сына, старые квитанции за компрессор и ремонт мастерской, где в назначении платежа стояло её имя.
— Смотри, — Оксана Григорьевна ткнула ручкой в один из документов, — перевод оформлен как заём, не как дарение. Ты не подписывала расписку о дарении, только банковский перевод с формулировкой "на нужды бизнеса". Это значит, юридически ты можешь требовать возврата этих денег как долга — либо признания доли в бизнесе, соразмерной вложению.
— Что это значит на практике?
— На практике — можешь подать иск о взыскании долга. Триста двенадцать тысяч плюс проценты за пользование чужими деньгами за эти шесть месяцев. Или предложить сыну добровольно составить договор о твоей доле — двадцать процентов от бизнеса, раз столько составили твои вложения от общей суммы, которую он в мастерскую вкладывал.
Ярина Максимовна долго смотрела в окно конторы, где во дворе дворник сгребал первые опавшие листья в кучу, а по радио в приёмной играла какая-то украинская эстрада девяностых — та самая песня, под которую она когда-то, ещё молодая, шила свадебное платье для соседки за одну ночь.
— Составь мне договор займа, — сказала она наконец. — С процентами, по закону. И срок верни — три месяца на возврат всей суммы.
Через два дня она вручила Максиму конверт прямо на кухне, при Веронике, которая как раз накрывала стол к ужину с курицей по-киевски.
— Что это, мам? — Максим открыл конверт, увидел бумагу с печатью нотариуса.
— Договор займа. На триста двенадцать тысяч, которые ты у меня взял на компрессор и ремонт. С процентами. Три месяца на возврат, дальше — через суд, с пеней.
Вилка в руке Вероники замерла в воздухе.
— Мам, ты что, серьёзно? Мы же семья!
— Семья, в которой я плачу за чужую крышу, а моя доля в бизнесе сгорела, как только у Валентины Ивановны нашлись свободные деньги, — Ярина Максимовна убрала со стола свою чашку, ту самую, которую утром забыли налить. — Так что теперь — как договор. Либо возвращаете деньги, либо оформляете мне те самые двадцать процентов, о которых говорил нотариус. Выбирайте сами.
Максим сидел с бумагой в руках, и лицо его было такое, будто он впервые за полгода посчитал, сколько на самом деле стоила материнская доброта.
— Мам, дай нам время подумать.
— Три месяца я тебе уже дала. В договоре написано.
Она вышла из кухни, взяла с полки в прихожей чемодан — тот самый, с которым приехала полгода назад из Диканьки, — и начала складывать вещи. Не молча, а вслух объясняя каждый шаг:
— Комнату оставляю чистой. Оксана Григорьевна предложила пожить у неё, пока не найду себе жильё — у неё как раз квартира однокомнатная свободна после того, как сын в Киев переехал.
— Мама! — Максим выскочил в коридор. — Ты куда, зачем сразу так?
— Затем, что двадцать три года шила по ночам, чтобы у тебя было будущее, а теперь выясняется, что моё место в этом будущем — гостевая комната и чашка кофе, если не забудут налить. Оформишь долю — вернусь поговорить, как совладелец с сыном-партнёром. Не оформишь — увидимся, когда вернёшь деньги с процентами, как в договоре.
Она застегнула чемодан, вызвала такси через приложение — экран телефона высветил цену поездки, сто сорок гривен до улицы Соборности — и вышла за дверь, оставив на кухонном столе тот самый конверт с копией договора, чтобы у Максима всегда было под рукой напоминание, сколько именно он должен и до какого числа.
