Меня зовут Оксана Верещак, я двенадцать лет работаю кассиршей в кулинарии на Соборной в Виннице — знаете, там, где на витрине всегда «Наполеон» и медовик, а зимой ещё пирожки с маком выставляют. Про этого человека я вам расскажу, потому что до сих пор, если честно, не могу забыть тот вторник.
Звали его Ярослав Дмитрович. Приходил к нам за хлебом и за одним и тем же — за коржиком с изюмом, всегда один, всегда без сдачи, монеты складывал в баночку из-под шпрот, что стояла у нас на прилавке для бездомных котов во дворе. Восемьдесят три года ему было, но спину держал, как курсант. Жил через два дома от нашей кулинарии, в старой пятиэтажке ещё советской постройки, один в трёхкомнатной квартире.
В тот вторник, девятнадцатого августа, он зашёл не за коржиком. Купил муку, яйца, сахар, банку вишнёвого варенья — той самой, местного разлива, что мы берём у бабушки с Пятничан. И свечку. Одну-единственную свечку, красную, витую, из тех, что продают в церковной лавке за углом.
— У вас день рождения? — спросила я, пробивая чек.
Он посмотрел на меня так, будто взвешивал, отвечать или нет.
— У меня сегодня жена родилась бы. Пекла всегда сама, тридцать пять лет подряд. Хочу в этот раз сам справиться.
Я не переспросила. Есть вещи, про которые лучше не переспрашивать в очереди, когда за спиной ещё три человека и кто-то нетерпеливо звенит мелочью.
Через два дня он снова пришёл — уже с пустыми руками, просто поговорить. И вот тогда рассказал, пока я взвешивала ему сушки: жена умерла одиннадцать лет назад, детей у них не было, своих — не получилось, зато была племянница, дочь его покойного брата, Валентина. Он вырастил её практически сам, после того как брат погиб на шахте в Донецкой ещё в девяностых. Когда ему стукнуло семьдесят пять и колени начали подводить, он оформил с Валентиной договор пожизненного содержания с иждивением — переписал на неё квартиру, а она по бумаге обязалась ухаживать за ним, покупать лекарства, помогать по хозяйству, вызывать врача, если понадобится. Как он сказал, «чтобы было кому за мной присматривать, а ей — было что после меня».
А через год после того договора Валентина с мужем купили дом в Немировском районе и переехали. Ярослава Дмитровича звали с собой — сначала звали. Потом звонки стали реже. Потом раз в три месяца. На Пасху прислала перевод на карту — тысячу двести гривен, «на святковий стіл», и всё.
Я слушала и думала: вот же живёт человек через дорогу от родни, а один, как перст.
Двадцать третьего августа — это была суббота — он не пришёл. Не пришёл и в воскресенье. В понедельник я забеспокоилась и после смены завернула к его дому: пятый этаж, лифт не работал третий месяц, я поднималась и слышала, как за одной из дверей на площадке орал телевизор — местные новости, что-то про отключения света. Позвонила. Открыл сам, в трико и рубашке навыпуск, а на кухонном столе — торт. Настоящий, трёхслойный, обмазанный кремом неровно, с той самой красной свечой, воткнутой набок.
— Восемьдесят три года мне, а торт первый раз в жизни сам испёк, — сказал он мне вместо «здравствуйте» и как-то смущённо потёр ладони о фартук — старый, женский, наверное, ещё жены. — Рецепт у Валентины взял по телефону, она объяснила, а делать не приехала.
На столе стояло восемь тарелок. Он расставил их сам — не для гостей, которых ждал, а по привычке, наверное, с тех давних лет, когда за этим столом собиралась вся семья.
Я осталась на полчаса, выпила с ним чаю, съела кусок торта — коржи получились суховатые, зато крем был отменный, домашний, на сливках. За окном во дворе соседский кот Митяй, которого весь дом подкармливает, гонял голубя вдоль гаражей, а из открытой форточки соседнего балкона тянуло жареным луком. Обычный вечер, обычный двор.
Уходя, я спросила, придёт ли всё-таки Валентина хоть на выходных.
— Обещала на именины заехать. В сентябре, — сказал он и посмотрел в сторону окна. — Сказала, ремонт у них.
Прошло три недели. Я узнала правду от соседки Ярослава Дмитровича, тёти Гали, которая забегала к нам за творогом. Оказалось, Валентина не заезжала уже год с лишним — с тех пор, как переоформила на свою фамилию не только квартиру, но и гараж во дворе, что тоже когда-то был дедов. Тётя Галя сказала прямо: «Он ей больше не нужен, квартира давно её, а старик — обуза».
Я запомнила это на всю жизнь — не потому, что история необычная, таких у нас по подъездам полно, а потому, что видела своими глазами: человек в восемьдесят три года расставляет восемь тарелок для гостей, которых нет, и всё равно улыбается, разрезая торт для одного.
В октябре Ярослав Дмитрович снова зашёл к нам — уже не за коржиком, а за конвертом, тем, что продаётся у нас в отделе канцтоваров рядом с кассой, по три гривны штука. Купил конверт и марку. Спросил у меня адрес нотариальной конторы на Хмельницком шоссе — той, что рядом с рынком, где обычно оформляют наследство и всякие имущественные дела.
Через месяц тётя Галя рассказала: старик поехал в ту контору сам, на такси, хотя раньше на такси экономил принципиально. Подал в суд на расторжение договора пожизненного содержания с иждивением — оказалось, для этого достаточно доказать, что вторая сторона своих обязательств не выполняла. А Валентина их не выполняла ни по одному пункту: не навещала, лекарства не покупала, ремонт не оплачивала, «скорую» ни разу не вызывала. Юрист, которого он нашёл через объявление в нашей же кулинарии на доске у входа — там всегда висят бумажки про репетиторов и сантехников, — помог собрать документы: показания соседей, справки из поликлиники, что за одиннадцать лет никто из родни ни разу не приходил на приём вместе с ним, что обе «скорые» вызывала тётя Галя, а не племянница.
Суд встал на его сторону. Квартиру вернули Ярославу Дмитровичу — по документам, назад, полностью, со всеми тремя комнатами и гаражом.
В феврале он снова зашёл к нам, уже с другими глазами — не сказать, что радостными, но спокойными, как будто снял с плеч что-то тяжёлое. Купил хлеб, коржик с изюмом — по-старому, без сдачи, монеты в баночку.
— Квартиру я теперь на детский дом переписал, — сказал он мне между делом, пока я пробивала чек. — Тот, что на Хмельницкой. Директор приезжал, разговаривали. Там сейчас девочка есть, Настенька, одиннадцать лет, инвалидность по слуху — ей после совершеннолетия жильё положено, а очередь на десять лет вперёд. Пусть будет у неё крыша, раз своих детей мне бог не дал.
Валентина, говорят, узнала об этом уже когда бумаги были подписаны у нотариуса. Приезжала — тётя Галя видела, как она стояла у подъезда минут двадцать, звонила в домофон, а Ярослав Дмитрович просто не открыл. Постояла, покурила у крыльца — раньше вроде не курила — и уехала на своём «Ниссане».
Больше она не приезжала. А Ярослав Дмитрович до сих пор заходит к нам за коржиком, каждый вторник, без сдачи. В следующем году будет восемьдесят четыре. Говорит, торт снова сам испечёт — рецепт уже наизусть выучил, Валентину спрашивать не придётся.
