Ноябрь в Курске — это когда дождь не заканчивается. Он не льёт стеной, а висит в воздухе ледяной взвесью, забирается под куртку, под кожу, под настроение. У магазина «Магнит» на Энгельса ветер трепал обрывки целлофановых пакетов, наколотых на ржавую арматуру мусорных баков. Там, между баком и кирпичной стеной котельной, прижавшись боком к сырому бетону, сидел котёнок. Трёхцветная девочка с белыми усами и чёрным пятном на полморды, будто в сажу окунули. Люди проходили мимо, наклоняя головы под зонтами. Кто-то бросил пустую пачку из-под чипсов. Кто-то споткнулся и чертыхнулся, чуть не наступив.
Витя собирал бутылки. Не от хорошей жизни. Год как с завода попросили, по-тихому, без выходного пособия. Начальник цеха отвёл глаза: «Сам понимаешь, Витя, заказчики нервничают, а от тебя за версту несёт. Завязывай — приходи, а пока извини». Витя не завязал. Жена Лена собрала два чемодана, поцеловала спящую дочку в макушку и ушла к матери в Железногорск. Сказала — пока не бросишь, не вернёмся. Уже десять месяцев как не возвращаются.
Он перевернул пакет, выудил три пивные стеклянные — «Балтика», ноль пять. Рядом хрустнуло. Котёнок смотрел на него снизу вверх и не мяукал. Просто смотрел, приоткрыв розовую пасть, и дрожал. Не от страха — от холода. Витя присел на корточки, протянул руку. Котёнок ткнулся носом в ладонь.
— Ну и кто тебя такую раскрасил? — голос у Вити был сиплый, с хрипотцой. — Есть хочешь?
В пакете нашёлся обсушенный край чебурека. Витя отщипнул мясо, положил на крышку люка. Котёнок проглотил за секунду, даже не жуя. И снова уставился.
— Ладно, — сказал Витя и вздохнул. — Пошли, что ли. Только у меня там не курорт, учти.
Он сунул котёнка за пазуху, в старую олимпийку. Комочек тут же притих, вцепившись когтями в свитер. Витя поднял мешок с бутылками и поковылял к дому.
Жил он в частном секторе на Стрелецкой. Домик от деда остался. Две комнаты, кухонька-пенал, печка угольная. По углам — бутылочные баррикады, на плите сковородка с засохшей яичницей двухнедельной давности. Витя вытряхнул котёнка на диван, налил в блюдце воды, отрезал кусок варёной колбасы. Пока кошка уплетала, он открыл пиво и закурил, глядя в чёрное окно.
— Как тебя звать-то? — спросил он в потолок. — Пятнышко, что ли.
Котёнок вспрыгнул на стол, потёрся о рукав и замурлыкал. Первый мурлыкающий звук в этом доме за последний год.
Витя проснулся в четыре утра. Грудь болела, сердце колотилось с перебоями, во рту — будто металл жевал. Он сел на кровати, пытаясь отдышаться. Пятнышко спала у него в ногах, свернувшись бубликом, и вдруг подняла голову. Посмотрела прямо ему в глаза. Потом неслышно перебралась выше, легла на грудь и снова замурлыкала — низко, размеренно, как маленький моторчик. Через пять минут пульс выровнялся. Через десять Витя заснул, и снилась ему Настя, дочка: они вместе лепят снеговика во дворе, и у снеговика почему-то трёхцветные усы.
Утром он впервые за три месяца побрился. Намылил щёки обмылком, долго скрёб станком с затупленным лезвием, порезался, но довёл дело до конца. Потом встал под ледяной душ (газовый котёл не работал ещё с весны) и простоял, пока зубы не застучали. Из зеркала глядел мужик сорока двух лет с синими мешками под глазами, но уже не прошлогодний мертвец, а просто сильно уставший человек.
— Надо разгребать, Пятнышко, — сказал он, вытираясь вафельным полотенцем. — Иначе сдохну здесь. А тебя кто кормить будет?
Он вынес шесть мешков стеклотары. На вырученные в приёмке триста двадцать рублей купил пачку корма, наполнитель в лоток и буханку серого хлеба. Себе — ничего, хлеба хватит. По дороге остановился у тех же баков, где подобрал Пятнышко. На лавочке сидел бродячий пёс — чёрный, с седой мордой и отсутствующим ухом. Смотрел на Витю внимательно и не лаял.
— Держи, — Витя порвал хлеб пополам, бросил псу. Тот деликатно взял, хвостом не вильнул, но съел аккуратно, не роняя крошек. — Завтра ещё приду. Ты тут бываешь?
Пёс отвернулся и ушёл в арку.
Вечером зазвонил мобильник. Витя даже не сразу понял — что это за звук. Телефон валялся под кучей квитанций, разряженный в ноль. Он поставил на зарядку, включил. Одиннадцать пропущенных. И эсэмэс от вчерашнего дня: «Витя, позвони срочно, есть работа».
Номер был знакомый. Коля Семагин, с которым они когда-то вместе начинали в автосервисе на Карла Маркса. Витя набрал.
— О, живой! — заорал Коля. — Слушай, тут такое дело: дядька мой гараж открывает, шиномонтаж и диагностику. Ты же движки кому хочешь переберёшь, руки-то помнят? Нам нормальный моторист нужен позарез, тут вчера рижскую десятку пригнали, встала колом, спецы морды воротят, а ты же эти моторы с закрытыми глазами… В общем, завтра в восемь быть как штык, на ВЧК, тридцать дробь один. Оплата сдельная, но клиентов уже запись на неделю вперёд. Берёшься?
Витя молчал. В горле встал ком. Пятнышко сидела на подоконнике и, кажется, улыбалась.
— Берусь.
Он положил трубку и долго стоял у окна. В стекле отражалась трёхцветная спинка и его собственная тень — уже не такая сутулая, как вчера.
В десять вечера, когда он домывал полы в кухне, мобильник снова ожил. На экране высветилось: «Лена».
Витя смотрел на буквы секунд десять. Потом нажал зелёную кнопку.
— Да.
— Привет, — в трубке трещало, Лена говорила откуда-то с улицы. — Ты как вообще?
— Нормально. То есть… налаживается.
— Правда? — она замолчала, потом добавила быстро: — Настька спрашивает, когда к папе поедем. Я не знаю, что говорить. Ты как… ну, ты понял? С этим всем?
— Завязал, — сказал Витя. — Честно.
Снова молчание. Даже помехи затихли.
— Я могу привезти её в субботу, — сказала Лена не своим голосом, каким-то осторожным, будто пробовала лёд ногой. — Если ты не против. На часок. Посмотрим.
Пятнышко мягко спрыгнула с подоконника, подошла к Вите и села на его тапок, прижавшись боком к щиколотке.
— Привози, — сказал он. — Только давай у нас. Я тут порядок навёл.
— У вас? — переспросила Лена и вдруг тихо рассмеялась. — С кем это ты?
Витя опустил взгляд на Пятнышко. Та подняла голову, и в её зелёных глазах отразился жёлтый кухонный свет.
— С Пятнышком, — сказал он серьёзно. — Потом расскажу. До субботы.
Он нажал отбой, сел на пол и закрыл лицо руками. Сквозь пальцы пробился мурлыкающий звук — и не понять было, то ли кошка поёт, то ли старый холодильник вдруг ожил. За окошком ветер швырял в стекло пригоршни ноябрьской мороси, а в доме пахло хлоркой, кошачьим кормом и ещё чем-то забытым. Кажется, это был запах жилья, в котором варят суп и ждут гостей.
