Когда Марина вернулась из Черкасс, где гостила у сестры, дверь родной квартиры на Троещине открылась только наполовину. От порога до самой кухни — картонные коробки, штук пять сразу видно. На верхней маркером выведено: «Хрусталь. НЕ КАНТОВАТЬ». Рядом свернутый в рулон ковер, а на кухонном столе — записка почерком свекрови: «Марина, у меня в квартире потоп был, труба лопнула. Вещи пока у вас постоят. На пару недель максимум».
Марина положила записку обратно на стол, рядом с сахарницей. Ну а чего было ждать. Пока она пила на террасе у сестры чай с вишневым вареньем и слушала, как соседский кот орет под окнами, свекровь Ангелина Петровна времени даром не теряла.
Жили они с мужем Денисом в обычной двушке на Милославской, пятый этаж без лифта. Марина занималась флористикой — собирала свадебные и на выписку из роддома композиции прямо на дому, заказчики приезжали к ней сами. Заработок скромный, но свой, и главное — рабочий стол на кухне ей был нужен позарез: там она держала оазис, ленты, проволоку.
Первым делом позвонила мужу.
— Денис, у нас тут коробки твоей мамы. Целая гора. Это что вообще?
— Труба у нее прорвало, — отозвался муж таким тоном, будто это все объясняет. — Ремонт затевает заодно.
— И надолго?
— Говорит, ненадолго. Ну ты же понимаешь, ремонт…
«Ремонт закончить нельзя, его можно только бросить», — подумала Марина, но вслух сказала другое:
— Денис, у меня послезавтра свадебный заказ, восемь букетов и арка. Мне стол нужен целиком, а не половину.
— Ну потерпи чуть-чуть, — попросил муж. — Придумаем что-нибудь.
Придумаем. Марина повесила трубку и уставилась на коробку с хрусталем, будто та могла ей ответить что-нибудь вразумительное.
Утром она сама позвонила свекрови.
— Ангелина Петровна, заберите вещи хотя бы до пятницы. У меня заказ, работать негде совсем.
— До пятницы? — искренне возмутилась та. — А куда я их дену, на балкон, что ли, под дождь?
— На дачу в Ворзель, например. Или к подруге. Куда угодно, только заберите.
— Подумаю, — вяло пообещала свекровь.
К пятнице, разумеется, ничего не изменилось. Более того, пока Марина ездила на Троещинский рынок за розами, в квартире объявился еще и трехстворчатый шкаф — старый, советский, с зеркалом посередине. А следом кресло, обмотанное скотчем, и три пакета с постельным бельем.
— Денис, — Марина повернулась к мужу, — когда она успела все это притащить?
— Знаю, знаю, — он поднял руки. — Неудобно, мам все же. Как я ей откажу?
— Слушай, у твоей матери дача есть. Я сама оплачу газель, только вывезите это отсюда.
— Я подумаю.
Он говорил точь-в-точь как мать. И было ясно: сам он пальцем не пошевелит, будет ждать, пока все рассосется само собой — желательно ее, Марины, усилиями.
Через три дня Ангелина Петровна явилась лично, с грузчиком по имени Толик, который тащил гладильную доску и еще какие-то узлы. Расставила все, прошлась по квартире, заглянула в спальню, потрогала край шкафа хозяйским жестом — как у себя. Постояла на кухне, оглядела ее с той спокойной уверенностью человека, который у себя дома.
— Ангелина Петровна, — начала Марина, — я просила забрать. Вы не забрали. Еще и притащили. Мне работать негде, у меня заказ горит.
— Ой, ну завела, — отмахнулась та. — Квартира-то Денискина. Я к сыну вещи привожу, имею полное право. А ты тут вообще молчала бы.
Квартира Денискина. Ангелина Петровна напоминала об этом при любом удобном случае, будто тыкала носом: ты тут никто, а я мать, мне можно все.
Марина мысленно досчитала до десяти.
— Сегодня до восьми вечера вы забираете все. Полностью. Если к восьми что-то останется — я раздам соседям.
— Ты чего несешь? — свекровь сощурилась. — Совсем страх потеряла?
— Вы меня услышали.
Ангелина Петровна фыркнула, буркнула что-то себе под нос и ушла — жить у подруги, где пережидала свой затянувшийся ремонт.
Вечером, разумеется, никто ничего не забрал. И Марина взялась за телефон. Обзвонила соседей по подъезду:
— Заходите, у меня раздача. Шкаф, кресло, гладильная доска, постельное — все бесплатно, кому надо.
Пришли быстро. Тетя Люба с третьего этажа забрала белье и посуду из последней коробки. Соседка Оксана снизу — гладильную доску. Потом прислала мужа с товарищем, и они вдвоем вынесли кресло, кряхтя на лестнице. Коробки — все семь штук — Марина сама вытащила на площадку.
В квартире стало пусто и легко, как после генеральной уборки. Одно не давало покоя: как отреагирует свекровь.
Вечером с работы вернулся Денис, увидел коробки на площадке, увидел просторную квартиру и застыл в дверях.
— Это как понимать?
— Гора не пришла к Магомету — гора самоликвидировалась, — усмехнулась Марина. — Не переживай, все шишки мне достанутся.
— Но мама же… это все деньги стоило!
— Раньше думать надо было. Я просила отвезти на дачу — ты не отвез. Я дала срок до восьми — она не забрала. Что мне оставалось, терпеть до самого приезда заказчиков?
Денис промолчал. Коробки в квартиру заносить не стал — так и остались стоять на лестничной клетке.
Утром разбудил грохот в дверь. Звонок работал исправно, но кто-то колотил кулаком, потом ногой, и только под конец додумался нажать на кнопку и держать ее не отпуская. Ангелина Петровна ввалилась в квартиру, едва Марина открыла.
— Ты! Где мои вещи?!
— У соседей, — спокойно ответила Марина. — И вы вовремя, между прочим. Через час придут за остатками.
— Да ты… да я тебя… Это моя мебель, ты не имела права!
— Я вас предупреждала. Вы решили, что шучу.
Свекровь притихла, посмотрела снизу вверх — Марина была выше на полголовы — и ледяным голосом произнесла:
— Ты мне за все ответишь. Через суд. До копейки. У меня знакомый адвокат, Виктор Павлович, он вчера уже смотрел мои чеки на мебель — там на сорок тысяч наберется, и ты их вернешь.
Развернулась и хлопнула дверью так, что задребезжало стекло в серванте у соседей снизу.
Три дня Марина ждала повестки или хотя бы звонка от того самого Виктора Павловича. Вместо этого позвонил сам Денис — с работы, голосом сухим и виноватым.
— Мам была у адвоката. Он ей сразу сказал: без чеков и без описи имущества дело гиблое, только время и деньги на пошлину потратит. Она в бешенстве, но подавать не будет.
— И что теперь?
— Говорит, раз в суд нельзя — пусть я лично компенсирую. По-родственному.
Через неделю Денис, красный и злой, перевел матери на карту тридцать две тысячи гривен — за шкаф, за кресло, за доску. Марина на это не сказала ни слова, только достала из ящика папку с документами на квартиру — ту самую, где черным по белому значилось: собственность оформлена на нее, куплена на ее деньги от продажи бабушкиной хаты в Каневе еще до свадьбы, задолго до того, как Ангелина Петровна вообще узнала слово «невестка».
— Денис, — сказала она мужу тем же вечером, разложив бумаги на кухонном столе, где неделю назад стояли коробки с хрусталем, — квартира моя. Это первое. Второе: ключи от нее я меняю в субботу, мастер уже записан. И третье — маме своей передай, что заезжать сюда теперь можно только по звонку и с моего согласия. Как в гости.
Денис открыл рот, но не нашел что сказать.
В субботу приехал слесарь, снял старый замок и поставил новый — финский, с усиленным цилиндром. Марина забрала у мужа запасной комплект ключей и положила в сумку рядом с флористическими ножницами.
Ангелина Петровна о новом замке узнала через две недели, когда без предупреждения приехала «проведать сына» — и простояла на площадке перед закрытой дверью минут десять, пока Денис, красный от стыда, спускался открывать ей внизу, у подъезда.
Марина в тот вечер собирала букет из белых пионов для заказа на выписку — и даже не подошла к двери.
