Мне семьдесят два, и я живу в Черновцах, в доме на Небесной Сотни, третий этаж, окна на трамвайные пути. Сын Тарас женился восемь лет назад на Ирине, у них дочка Соломия, ей семь. С самого начала я решила для себя правило: в чужой дом без звонка не заходить, про воспитание внучки рта не открывать и на счёт Ирины в банке не заглядывать даже мысленно. Мне казалось, мы ладим.
В марте Ирину повысили — она теперь заведующая отделом в страховой компании на улице Головной. По этому случаю она устроила ужин в кафе «Романтика» возле парка Шевченко. Узнала я об этом случайно: Соломия хвасталась мне фотографией с телефона отца — там сидели родители Ирины, её брат с женой, двоюродная сестра Тараса и даже соседка Валентина Петровна, с которой мы вместе стоим в очереди к терапевту. Меня на фото не было. Никто не звонил, не писал, не намекал.
Сыну я позвонила сама. Тарас сначала мямлил про «случайно забыли список гостей отдать», потом сдался: «Мам, Ира не хотела тебя звать. Не начинай, пожалуйста». Оказалось, за два месяца до этого на дне рождения Соломии я сказала при всех: «Ой, а носик-то весь Тарасов, вылитый он в детстве». Обычная фраза, я такое слышала от своей матери про себя тысячу раз. Ирина восприняла это как попытку «присвоить» ребёнка, привязать её только к нашей родне. Я тогда даже не поняла, что случилось что-то плохое.
— Мама, ну сама знаешь, какая Ира, когда обидится, — сказал Тарас. — Не делай из этого трагедию.
Вот эта фраза задела больше самого ужина без меня. Сын прямо просил меня сделать вид, что я ничего не заметила, — чтобы ему не пришлось разговаривать с женой. Я не стала спорить. Внешне — забыла, внутри — нет.
Прошёл месяц. В пятницу, в начале мая, около шести вечера, в дверь позвонили. На пороге стояла Ирина, одна, без телефона в руках, что для неё редкость, — обычно она даже с почтальоном переписывается на ходу. Губы у неё были плотно сжаты, руки без перчаток — а на улице было холодно.
Её мать легла в больницу на операцию — что-то с желчным пузырём, — отец хотел быть рядом с ней все дни. Тарас в это время улетал в Киев на переговоры по работе. Соломию из школы забирать и держать при себе четыре дня было некому.
— Оксана Ярославна, — она впервые за долгое время назвала меня полным именем, а не просто «мама Тараса», — я подумала, может Соломия побудет у вас? Дня четыре, две ночи с ночёвкой.
Я могла отказать. Секунду даже подумала об этом всерьёз. Но её мать реально лежала на операционном столе, а Соломия точно ни в чём не виновата. Я сказала: да, конечно, привози.
Ирина выдохнула, как будто с плеч сняли мешок цемента.
— Я знала, что на вас можно рассчитывать.
Тут я её остановила у самой двери.
— Ирина, я с Соломией посижу с радостью. Но когда всё закончится с твоей мамой — нам нужно поговорить. Я не хочу быть человеком, которого зовут только когда горит, а на обычный ужин забывают позвать.
Она кивнула коротко и ушла быстро, не дожидаясь продолжения разговора.
Мама Ирины операцию перенесла хорошо, через два дня уже сидела и жаловалась на больничную кашу. Соломия все эти дни провела у меня с восторгом: мы лепили вареники с вишней, гуляли у Ратуши, кормили голубей на площади, а один вечер она уговорила меня смотреть мультик про эльфов до половины двенадцатого, и мы обе заснули на диване, не выключив телевизор.
Через неделю Ирина пришла снова — уже спокойная, в обычной одежде, с телефоном в кармане, как раньше. Сначала она защищалась: говорила, что я слишком много рассказываю про то, каким был Тарас в детстве, что ей иногда кажется, будто Соломия существует только как продолжение моей семьи, а не своей собственной личности. Потом сдалась и призналась, что фраза про носик была последней каплей — а не первопричиной.
Я ответила прямо: если я тебя правда чем-то задевала — прости, скажи вслух, а не устраивай ужин на тридцать человек без меня и не объясняй потом через сына. Она согласилась, что это было жестоко — вычеркнуть меня без единого слова.
Тут я и достала папку, которую держала на кухонном шкафу ещё с зимы, — документы на квартиру, ту самую однушку на Небесной Сотни, где я живу с восемьдесят девятого года. Тарасу и Ирине я год назад обещала на словах, что после меня квартира отходит им, дарственную даже начала оформлять у нотариуса на улице Кобылянской. Оформление я приостановила.
— Дарственную я пока не подпишу, — сказала я Ирине спокойно, без крика. — Не как наказание. Просто хочу понимать, что меня зовут за стол не потому, что я нужна как нянька и будущая наследодательница, а потому, что я — часть семьи. Когда это будет понятно обеим сторонам, вернёмся к бумагам.
Она не спорила. Тарас, узнав об этом вечером по телефону, притих — до этого он был уверен, что вопрос с квартирой решён и закрыт.
Через две недели меня позвали на обычный воскресный обед — без повода, без ресторана. На кухне пахло борщом и яблочным пирогом, Ирина накрывала стол на четверых, поставила и мою тарелку — глубокую, с отколотым краешком, ту, что я сама им когда-то подарила. Соломия усадила меня рядом с собой, взяла мою руку под столом и не отпускала, пока рассказывала про контрольную по математике и про то, что учительница похвалила её рисунок.
Дарственную я подписала в октябре, у того же нотариуса на Кобылянской. Ирина приехала со мной, привезла Соломию — та сидела на банкетке в приёмной и качала ногами, не достающими до пола. Когда я расписалась на последней странице, внучка спросила, можно ли ей тоже "понарисовать" рядом с моей подписью. Нотариус улыбнулась и разрешила поставить крестик на черновике. Ирина взяла этот черновик домой — сказала, повесит на холодильник.
