С кровати поднялся. Суставы скрипели. Сорок лет, а чувствую себя на все пятьдесят. В соседней комнате тихо спала Маринка, младшая дочь. Она у нас пацанка ещё та — все коленки в зелёнке, вечно тащит в дом всякую живность. То котёнка с облезлым хвостом, то ворону со сломанным крылом. Юля, жена, ругалась для порядка, но молоко в блюдце наливала исправно.
На кухне горел свет. Юля в халате, накинутом прямо на ночнушку, разливала заварку по кружкам. На плите тихо булькала кастрюля с водой — видимо, спалось ей тоже не очень.
— Ром, слышишь? Жорик опять с цепи рвётся, — она кивнула на окно. — И наша Маринка вчера опять… принесла.
— Чего на этот раз? — я потянулся к кружке с крепким чаем, от которого пахло мятой. — Ёжика? Бездомного щенка?
— Змею.
Я поперхнулся глотком. Закашлялся.
— В каком смысле змею?!
— Полоза. Нашла в овраге за железной дорогой. Говорит, его кто-то лопатой рубанул или мотоблоком задел. Лежал, не двигался. У неё, говорит, в рюкзаке аптечка была и бинт. Перевязала и в коробке приволокла.
Я отставил кружку и молча вышел в коридор. В детской пахло мятой и сном. Маринка спала, раскинув руки поверх одеяла. Под кроватью, уткнувшись в пыльный угол, стояла картонная коробка из-под бананов, накрытая старой моей футболкой.
Я присел на корточки и осторожно отодвинул ткань. Внутри лежал он. Здоровенный, чёрный, с глянцевой чешуёй. Полоз. Дышал тяжело, рёбра ходили ходуном. На боку белел наш медицинский бинт, уже немного пропитавшийся сукровицей. Увидев меня, змея чуть приподняла голову, но шипеть не стала — просто смотрела немигающим глазом.
— Ты сдурел с ней на пару? — прошипел я жене, появившейся в дверях. — Это же полоз, он хоть и не ядовитый, но если укусит — инфекция такая будет, что в областную больницу повезём! Я сейчас его на лопату и в овраг обратно.
— Ром, подожди, — Юля схватила меня за рукав. — Маринка его перевязала. Своими руками. Если бы хотел укусить — уже бы укусил, когда она его несла. Может, утром отнесём в лесопосадку? Ну посмотри — ему правда плохо. Куда он ночью, под ливнем?
Я посмотрел на змею. Та положила голову обратно на свёрнутое кольцо своего тела и закрыла глаза. Твою ж дивизию. Ладно. До утра.
— Дверь в детскую закрой на защёлку, — буркнул я и пошёл докуривать на балкон.
К часу ночи гроза набрала силу. Молнии лупили где-то над Богунией, дом трещал по швам. Я лежал и пытался уснуть, но перед глазами стояла эта чёрная лента с бинтом. Что-то было в этом не так. Неправильно. Полоз не дал бы себя перевязывать просто так — они дикие, они бьют хвостом и пытаются удрать. А этот лежал как ручной. Странно всё это.
Забылся я около трёх.
А в двадцать минут четвёртого проснулся от грохота.
Не от грома. Совсем другой звук — глухой, будто кувалдой по металлу. Бах. Бах. И сразу — дикое, захлёбывающееся шипение в коридоре. Такое, что волосы на руках дыбом.
— Рома! — Юля вцепилась мне в плечо.
Я вскочил. Нашарил на тумбочке фонарик, который всегда кладу рядом после того, как два года назад на соседней улице электричество вырубило на сутки. В коридор выскочил в одних семейных трусах, босиком. Луч фонаря заметался по стенам.
Первое, что увидел — змею.
Она лежала поперёк коридора, отсекая входную дверь от остальной квартиры. Тело её было напряжено, как пружина. Хвост громко вибрировал по ламинату, создавая тот самый гулкий треск. А голова была высоко поднята и направлена к двери — и шипела она так, будто внутри неё закипал чайник.
И тут — удар во входную дверь.
Уже не металлом. Ногой. Кто-то снаружи, на лестничной клетке, хрипло выдохнул:
— Да открывайся ты, сука…
У меня сердце ушло в желудок. В тамбуре было темно. Кнопка звонка не работала уже неделю — я всё собирался вызвать парня из ЖЭКа. Злоумышленник явно думал, что в квартире никого нет, и работал ломиком. Свет на площадке был разбит, это я ещё в четверг заметил, когда выносил мусор.
— Юля, вызывай милицию, быстро. Адрес говори чётко: Старовокзальная, дробь три, квартира восемнадцать, — шёпотом, но жёстко скомандовал я.
Сам метнулся на кухню, схватил топорик для мяса — единственное, что попалось под руку. Встал за косяком гостиной.
Полоз не двигался. Он просто держал зону.
Снаружи послышалась возня, потом злой шёпот — видимо, в подъезд забежал второй. Дверь дёрнулась, но держалась — замок был старый, совковский, из толстого металла, ставил ещё тесть. Но пластик обшивки уже трещал.
— Быстрее, сука, соседний подъезд уже проснулся, — прошипели с той стороны.
Я заорал так, что сам испугался:
— Мужики, вас тут сейчас пятеро будет, с понятыми и наручниками! Милиция уже едет! Валите, пока можете!
С той стороны затихли. На секунду. Потом — топот вниз по лестнице.
Я прижался ухом к косяку. Слышно было, как внизу хлопнула подъездная дверь.
В коридор вышла Юля. Молча зажгла свет. Мы оба смотрели на полоза. Он медленно, устало опустил голову на ламинат. Бинт на боку совсем съехал.
Вдалеке уже выла сирена.
Милиция приехала быстро — четыре минуты, я засёк на мобильном. Два сержанта пробежали этажи, осмотрели площадку. Нашли у двери монтировку и разводной ключ — так и валялись на бетоне. А внизу, у выхода на улицу, уже соседи скрутили мужика в спортивном костюме — он, когда бежал, зацепился кроссовком за арматурину, торчавшую у мусорных баков, и растянулся на асфальте. Второго, говорят, взяли через час на автовокзале — пытался уехать на первую маршрутку до Бердичева.
Старший сержант потом мял сигарету, качал головой:
— Везёт вам, хозяин. Это бригада Гриценко, они уже два частных сектора обнесли в Смолянке. Через пластик за минуту входят, никакой сигналки не боятся, глушат. Если бы не проснулись — вынесли бы и золото, и технику, и жену вашу могли ударить.
Я молча смотрел на змею. Она лежала в углу коридора, возле обувной полки. Маринка, проснувшаяся от шума, сидела рядом на корточках, всё ещё сонная, и гладила полоза по спине.
— Я же говорила, пап. Он не страшный.
Полоз приоткрыл глаз. Медленно, с усилием заскользил по ламинату в сторону балконной двери, которую я открыл нараспашку, когда понял, что всё кончилось. Остановился. Обернул голову на долю секунды — прямо в мою сторону.
А потом исчез в мокрой траве.
Я стоял на балконе и смотрел, как колышется высокий репейник у забора. Дождь кончился. Пахло озоном и мокрой вишней. Через час нужно было вставать на смену, но сон уже не шёл.
Сзади подошла Юля:
— Ты так и будешь стоять?
— Юль, — я потёр ладонью лицо, на котором отпечатался след от подушки. — Он меня сегодня разбудил. Понимаешь? Не милиция, не соседи. Он нас разбудил.
Жора, соседский пёс, наконец замолчал.
Я захлопнул балконную дверь, кинул взгляд на обувную полку — там пусто. И пошёл заваривать свежий чай. В половине шестого утра это был лучший чай в моей жизни.
