Галина Павловна закрыла дверь на оба замка и постояла на лестничной клетке, прислушиваясь. Внизу у почтовых ящиков орала соседская котовина, которую подкармливали всем подъездом; за стеной орал телевизор Степановны. Всё было как всегда. Только в руке у Галины Павловны — не пакет с молоком, а чемодан на колёсиках.
Ей шестьдесят восемь. Тридцать шесть из них она отработала в читальном зале областной библиотеки и точно знала цену слову «надо». Но последние три года это «надо» звучало так часто, что она перестала различать, где её жизнь, а где чья-то чужая логистика.
Сын Андрей и дочь Оксана жили в пятнадцати минутах от неё, в разных концах Черкасс. За эти три года Галина Павловна выучила расписание их работы лучше собственного давления. В семь утра она уже была на ногах, потому что в половине восьмого Андрей вносил в прихожую Лесю, а следом, к девяти, Оксана пристраивала Тараса, спешившего поспать где-нибудь на её диване.
— Мам, нам просто некуда, — начиналось обычно. — Ты ж всё равно дома.
Она действительно была дома. Пенсия. Только в этих словах таилась подмена. «Ты всё равно дома» переводилось как «у тебя нет своих дел». А дел было много: кардиолог в поликлинике, огород за домом, книги, которые она собиралась перечитать ещё в девяностых, да просто тишина. Хотя бы час.
К началу октября дети перестали спрашивать разрешения. Андрей привозил Лесю в шесть сорок утра, оставлял на пороге рюкзачок с кашей и убегал на проходную завода. Оксана приезжала после смены в обувном и исчезала — то на маникюр, то к подруге. Галина Павловна только успевала записать, у кого из внуков аллергия на клубнику, а кто боится грозы.
В середине октября она предупредила за неделю: во вторник обследование сердца, нужно подойти к восьми. Андрей кивнул, не отрываясь от телефона. Оксана пообещала «разрулить».
Во вторник в семь утра Андрей привёз обоих — и Лесю, и Тараса, потому что сестра не взяла трубку.
— Мам, у меня смена через час. Я быстро. Ты ж в поликлинику можешь и в другой день.
И захлопнул дверь.
Галина Павловна стояла в коридоре с двумя чужими куртками в руках. На столе стыл назначенный с вечера бутерброд. Она отменила визит по телефону и выслушала от регистраторши, что следующая запись к кардиологу — только через месяц. Внук включил мультики на её планшете, внучка рассыпала по полу пазлы. В тот день Галина Павловна впервые за долгое время закрылась в ванной и стояла там, считая до ста, чтобы не заплакать при детях.
Конец октября принёс пятницу, которую она запомнила надолго. Оксана попросила оставить Тараса «до шести, мам, клянусь». В шесть никто не позвонил. В восемь Галина Павловна звонила сама — гудки. В десять уложила мальчика на свои подушки, потому что он ревел и просился к маме. В половине второго ночи в дверь позвонили. Андрей и Оксана стояли на площадке, от них несло чем-то сладковатым и резким.
— Ой, ма, ну не начинай. Нам надо было проветриться, — Оксана подхватила спящего сына, не глядя на мать. — У тебя же всё хорошо.
Галина Павловна так и не сказала, что два часа держала у уха телефон, где голос оператора повторял про абонента, который не может ответить.
Самое паршивое навалилось позже. Её начали учить, как обращаться с детьми.
— Ты зачем дала ему хлеб с джемом? — спросила Оксана, разглядывая следы на футболке. — Ему нельзя сахар. Ты что, не помнишь?
Андрей как-то заметил, что в квартире пахнет хлоркой, и сказал, что «это вредно для лёгких ребёнка». В следующий раз Галина Павловна мыла пол с уксусом, и снова услышала: «Ма, какой ужас».
Она прикусывала губу. Считала про себя. Мыла посуду. Вешала сушиться детские колготки. И всё думала, куда девается человек, который тридцать лет выдавал заказы, вел каталоги, решал конфликты с читателями, — куда девается этот человек, когда дети видят только бабушку, которая обязана.
В начале ноября она услышала, как Андрей разговаривает по телефону в её же кухне:
— Да не, бронируй. Мама посидит. Ей же нечего делать.
Речь шла про уикенд где-то в Полтаве, с друзьями. Потом Оксана позвонила и спросила, может ли она тоже прийти «на пару дней».
— Конечно, — сказала Галина Павловна. Голос получился ровный, как линия в библиотечном формуляре. — Придите в пятницу.
Она даже улыбнулась, когда в пятницу они втиснулись в прихожую с сумками, бутылками и пакетом памперсов. Поцеловала обоих в щёку, перекрестила их шутливо, как в детстве, и закрыла дверь.
В субботу утром Галина Павловна сделала то, чего не делала никогда: позвонила старой подруге из Трускавца. Та работала в санатории «Карпаты» на ресепшене и давно звала в гости.
— Люба, я через два дня буду.
Потом Галина Павловна поднялась к Степановне — соседке через стенку. Та сидела на кухне, перед ней стояла миска с остатками холодника, и гладила кота.
— Степановна, у меня просьба. Забери мою герань. И полей ту, что на лестничной площадке, она уже подсохла.
— А сама?
— А сама уеду.
Степановна посмотрела на неё поверх очков, взяла герань и ничего больше не спросила.
Вечером Галина Павловна собрала чемодан. Не рюкзачки с кашей, не пазлы, не сменные штаны. Свои вещи: шерстяные носки, кофту, купальник, который она не носила лет восемь, и крепкие ботинки для прогулок. В отдельный карман положила конверт с отпечатанным на библиотечном принтере листом. Лист начинался словами: «График ухода за детьми с 20 ноября…»
В понедельник, без четверти шесть, в городе ещё было темно. Галина Павловна вышла из подъезда, покатила чемодан мимо спящего киоска с прессой. Вокруг фонаря кружился мелкий дождь. Маршрутка до автовокзала стоила восемь гривен; она села в самую первую, в начале шестого.
Водитель автобуса Черкассы — Трускавец помог положить чемодан в багажный отсек. Галина Павловна села к окну, убрала в сумку телефон и выключила его.
До Трускавца — девять с половиной часов. Через час за окном пошли сосны и тёмные, мокрые поля. На стоянке у Фастова она купила чай в прозрачном стакане и два пирожка с капустой. Чай был жидковатый, пирожки тёплые. Галина Павловна съела их, глядя, как дальнобойщик выгуливает у заправки овчарку.
В Трускавец она приехала затемно. Люба ждала на платформе с зонтом, но не раскрыла его — дождя уже не было. Они обнялись, и Галина Павловна почувствовала запах хвои, который не смешивался ни с чем.
В санатории её поселили на третьем этаже, в боксе с видом на парк. Она разобрала чемодан. Достала купальник, потрогала ткань. Потом вышла на балкон и долго стояла в темноте, слушая, как за соснами шумит поезд, идущий на Стрый.
Телефон она включила только на третий день.
На экране выстроились пропущенные: двадцать четыре от Андрея, тридцать с лишним от Оксаны. И сообщения. Сначала спокойные: «Мам, ты где?» Потом злые: «Ты с ума сошла?» Потом — тише: «Мам, мы с Оксаной не знаем, что делать с детьми. Нам завтра на работу. Возьми трубку».
Галина Павловна набрала номер сына. Тот поднял сразу.
— Мама! Слава Богу! Ты где?
— В Трусковце, — она специально сделала паузу, — на лечении.
— Какое лечение?! А дети? У меня смена через два часа!
— Андрей, — сказала она. В трубке стало слышно, как на кухне пискнула микроволновка. — Я тебе оставила в квартире конверт. В тумбочке у двери, под ключами.
— Какой конверт? Мама, о чём ты?
— Там график. С понедельника вы делите недели: ты, Оксана и та женщина, которую вы наймете. Номер агентства написан внизу. Цена за час — от ста двадцати гривен.
Андрей задышал в трубку.
— Ты что, хочешь сказать, что больше не будешь смотреть за детьми?
— Буду, — Галина Павловна переложила телефон в другую руку, и мокрый след от пакета с водой остался на столе. — По четвергам, с девяти до часу. Если не отвезут вовремя — в следующий четверг не приду.
— Это бред. Ты не можешь так с нами.
— Могу, — она сказала это без злости, как сообщают читателю про выставку: открыта со вторника по субботу. — Ты сам сказал, что мне нечего делать. Вот у меня теперь есть.
Она отключилась, вынула из сумки брошюру с маршрутами по Карпатам и села к окну. Внизу по дорожке санатория шла женщина с палками для скандинавской ходьбы. Перед ней бежал рыжий пёс, останавливался у каждой скамейки.
Через две недели Галина Павловна вернулась в Черкассы. На перроне автовокзала стояли Андрей и Оксана — с вялыми хризантемами, перевязанными блестящей лентой. Лица у обоих были такие, будто они две недели жили в стиральной машине. Леся держала Андрея за руку и качала носком по асфальту. Тарас спал у Оксаны на плече.
— Мам, прости нас, — Андрей шагнул вперёд, протянул цветы. — Мы правда не думали, что тебе тяжело. Всё как-то…
— Легко было не думать, — закончила Галина Павловна.
Она взяла цветы, переложила в другую руку и присела к Лесе. Та показала ей нового зайца — видимо, купленного, чтобы задобрить. Заяц был синий, с кривой вышивкой.
— Красивый, — сказала Галина Павловна. — Поедем домой.
В её квартире стоял запах кислородного порошка — Степановна, видно, мыла пол. На подоконнике ждала герань с одним новым красным цветком. Галина Павловна поставила её на стол, открыла форточку.
Через два дня Андрей привёл няню — женщину лет пятидесяти с сумкой с надписью «Київстар». Галина Павловна посмотрела на неё с порога, улыбнулась и пошла в комнату. Из кухни доносилось, как Андрей объясняет, что ребёнок не ест творог и чтобы телефон был включён.
В четверг в девять утра Галина Павловна открыла дверь внуку и поставила на плиту кашу. В кармане висел новый кодовый замок, который она собиралась врезать в дверь кладовки. Там, на верхней полке, лежали книги, отложенные на потом. Теперь они были её.
Она захлопнула дверцу кладовки, вставила ключ в пакет и повернула его, пробуя механизм. За стеной у Степановны орал телевизор. Котёнок скрёбся в дверь подъезда. Галина Павловна насыпала в чашку чай и выключила звук у телефона — не то чтобы совсем, а до обеда.
На обед она планировала борщ. Не для кого-то. Для себя.
