Телефон снова завибрировал на стеклянном столе переговорки. Саша скосил глаза на экран — «Клавдия Павловна». Третий раз с девяти утра. Он перевернул аппарат экраном вниз, стараясь не выдать раздражения перед шефом, который как раз рисовал на доске дурацкую схему с квадратиками.
— Давай без фокусов, Чепурной. Ты в проекте или где?
Саша кивнул и улыбнулся. Мол, тут я, тут. А сам краем глаза видел, как телефон снова подрагивает. Клавдия Павловна, мать его бывшей жены, имела удивительную способность находить самые неподходящие минуты. В пробке на Подоле — звонит. На совещании с инвесторами — звонит. В душе — и то умудрялась попадать.
Хотя по-человечески он её понять мог.
Пять лет назад, когда они с Лерой только подали документы на развод, Саша первым делом собирался оборвать все ниточки, связанные с бывшей семьёй. Родители? Спасибо, что приняли. Тёща? Ну, извините. Жизнь новая, квартира съёмная, работа — три проекта сразу. Не до старых привязанностей.
Лера уехала в Штаты через месяц после развода. Ей предложили какой-то стартап в Кремниевой долине, и она, не раздумывая, подписала контракт. Саша тогда стоял на её прощании в обнимку с пустой чашкой из-под кофе и не знал, куда девать руки. Они целовали друг друга в щёку? Пожимали пальцы? Нет, они просто стояли рядом, как два пассажира на вокзале, которым больше не по пути.
А Клавдия Павловна осталась. В Одессе, на Молдаванке, в крошечной квартире с балконом на трамвайные пути.
— Мой ребёнок отрывается от корней, а я должна сидеть и радоваться, — сказала она тогда, глядя на чемодан дочери.
Саша помнит этот чемодан. Огромный, тёмно-синий, с пластиковым колесом, которое предательски вихляло. И чемодан был при чём: именно с него началось.
Клавдия Павловна позвонила ему через месяц после отъезда Леры. Попросила привезти с Привоза сумку-тележку — свою она, видите ли, сломала о трамвайные рельсы. Саша, скрипя зубами, притащился на рынок в субботу утром. Купил складную тележку за 850 гривен, попутно выслушав от продавца целую лекцию о том, что «эта прослужит вам десять лет, а китайская развалится за месяц». Приехал к тёще в дом с облезлым подъездом и запахом жареной рыбы из вентиляции. Думал: отдаст, поговорит полчаса и свободен.
Клавдия Павловна тогда устроила ему застолье.
— Ты выглядишь как облезлый воробей, — заявила она прямо с порога. — Работаешь много, ешь мало. Я фаршированного перца наготовила. Сядь и веди себя как человек.
Он сдался. И наелся так, как не наедался давно — с тех самых пор, как в детстве бабушка кормила его на вокзале перед поездом.
С тех пор Клавдия Павловна вошла в его жизнь плотно, как вода входила в песок на пляже Ланжерон: незаметно и со всех сторон.
Она звонила по три раза в день. Утром спрашивала, взял ли зонт. Днём интересовалась, поел ли он. Вечером рассказывала, как её соседка с четвёртого этажа опять вывесила сушиться бельё на пожарную лестницу. Такие разговоры Сашу раздражали до зубовного скрежета.
— Клавдия Павловна, у меня сейчас отчёт. Давайте вечером, а?
— А что ты там делаешь? Машинально колотишь по клавиатуре?
— Вот именно.
— Ну и ладно. Я тебе ещё раз вечером наберу, только ты трубку бери. А завтра, слышишь, похолодает до девяти. Надень куртку.
Вот как ей объяснить, что у тебя совещание с людьми, которые решают, попадёт ли твой проект в бюджет на следующий квартал? Что от твоего ответа зависит, оставит ли клиент у компании ещё один контракт?
Однако в глубине души Саша чувствовал что-то ещё. Крошечное, колючее, как косточка от селёдки. Ему было жалко Клавдию Павловну. И от этой жалости становилось ещё противнее.
Однажды он не бросал трубку целый день.
Утром — звонок. «У меня счётчик на кухне засвистел. Это плохо?» Днём — «А ты в супермаркете случайно не видел, гречка по акции?». Вечером — «Не могу заснуть, вот прогулялась до киоска, а там такая луна над морем». Саша отвечал сквозь зубы, откладывал телефон, возвращался к рабочему экселю. И заметил, что уже ненавидит её не из-за звонков. А из-за того, что не может просто послать её куда подальше. Совесть не давала. А совесть — штука хуже любой тёщи.
Перелом случился в феврале, когда в Одессу пришёл ледяной ветер с моря. Такой, что на Дерибасовской прохожие шли боком, прикрывая лицо воротниками.
Клавдия Павловна позвонила в тот момент, когда Саша сидел в машине возле офиса и прогревал двигатель. Ему предстояло за день объехать три точки по городу: Черёмушки, Таирова, потом в центр на переговоры. Телефон в очередной раз ожил на панели.
— Сашенька, у меня тут ситуация…
— Клавдия Павловна, я за рулём.
— А когда ты освободишься?
— Часам к четырём.
Она помолчала. А потом выпалила какую-то чушь про то, что у неё в квартире «пахнет газом». Саша скривился.
— Если пахнет газом, звоните в сто четыре. Я не слесарь.
И отключился. Точнее, просто нажал кнопку.
В десять вечера он отмокал после сумасшедшего дня в горячей ванне, и тут телефон запищал снова. На этот раз — Шутов. Старый друг, тот самый, что помогал делать ремонт в квартире Клавдии Павловны. Саша поднял трубку, заранее готовясь к дурацкому вопросу вроде «где можно взять нормальный кафель по дешёвке».
— Ты меня, конечно, прости, но я сейчас был у твоей бывшей тёщи, — начал Шутов без предисловий.
— Ну и что?
— А то, что у неё треснула газовая труба под раковиной. Запах в квартире — хоть святых выноси. Она сидела у соседки до вечера, ждала, когда ты перезвонишь.
У Саши перехватило дыхание. Аж вода в ванне показалась ледяной.
— Что ты несёшь…
— Я говорю, она ждала, что ты приедешь. А потом сама полезла с вентилем разбираться. Кое-как перекрыла. Ну, её соседка мне позвонила. Сказала, что Павловна тряслась вся и боялась тебя дёргать.
Шутов говорил что-то ещё — про то, что аварийка приехала, что трубу временно заглушили, что тёща теперь сидит без горячей воды. Но Саша слышал только одно: «боялась тебя дёргать».
Он бросил трубку и рванул на Молдаванку.
Трамвай № 13 громыхал где-то далеко, оставляя за окнами сухой февральский скрежет. В подъезде пахло хлоркой и сырыми стенами. Клавдия Павловна открыла дверь не сразу — видно, смотрела в глазок. Увидела Сашу, сняла цепочку и отступила.
— Ты чего приехал? Я уж думала, совсем оставил.
— Почему вы не позвонили в газовую службу?
— Так я ж не знаю, как. У меня ноги отнялись от страха. И телефон, кажется, был разряжен. А потом… — она запнулась, махнула рукой. — Неважно.
Саша прошёл на кухню. Только гул стояка в ванной нарушал вечернюю тишину. На полу — тазик с ржавой водой, под раковиной — мокрые полотенца. На плите сиротливо стоял чайник с накипью. И везде, на всех поверхностях, тонкий запах газа. Слабый, но отчётливый.
— Я чуть не задохнулась, Саш. Ей-богу. Посидела на лестнице, потом к Нюре пошла. А всё думала: может, приедет мой зятёк. Ну, хоть бы услышал.
Он стоял, как дурак, и не знал, куда девать руки.
— Я придурок.
— Зачем ты так? — возразила она. — Ты занят. У тебя работа, дела.
— Да какая разница, чем я занят, если вы тут могли угореть?
— Ну, не угорела же.
На плите закипел чайник. Клавдия Павловна достала две чашки с золотыми ободками, поставила на стол вазочку с засохшими сушками. Они сидели на кухне до часу ночи. В этот вечер Саша не спешил.
Она рассказала, как после отъезда Леры в квартире стало пусто. Как она ходила по комнате и разговаривала вслух с кактусом. Как по вечерам включала телевизор на кухне, лишь бы слышать человеческие голоса. Как записывала в тетрадку все Сашины «перезвоню» и зачёркивала, когда он сдерживал слово.
— А почему вы за Леру не попросили её остаться? — спросил он.
— Да кто ж её удержит, дочка моя. Она же у меня огонь. Я ещё когда её рожала, знала: отпущу куда захочет. Только не в клетку.
Саша посмотрел на её руки. Они лежали на столе, беспомощные, с вздутыми венами. Держалась она так, будто собиралась завтра ехать на дачу сажать помидоры, хотя годы давно уже брали своё.
— Я вам газовый счётчик поменяю, — сказал он. — И кран. И под раковиной всё приведу в порядок. Завтра же.
— Да что ты. Ты ж в этом не понимаешь.
— Вызову мастера. И это, Клавдия Павловна… если что-то срочное, звоните. В любое время. Я отвечу. Если не отвечу, значит, я в подвале или на другом конце города. Я перезвоню.
Впервые за долгое время она улыбнулась так, как когда-то, ещё при Лере.
— Ну, спасибо, сынок.
Вот это «сынок» — оно, может, и было самым опасным. Потому что после него у Саши не осталось ни одного аргумента.
Прошло ещё полгода. Саша перевёлся на более спокойный проект, без скачек и ночных переговоров. Начал заезжать к Клавдии Павловне по субботам. Привозил ей с Привоза зелень, рыбу, иногда — бутылку красного сухого. Она делала вид, что ворчит: «На кой мне это вино? Пить с соседкой?» А потом открывала его на кухне, и они сидели до позднего вечера, болтая о том, как пахнет море весной.
А спустя два года он привёз к ней знакомиться Ирину. Свою вторую жену.
Клавдия Павловна приняла Иру лучше, чем родная мать. Наготовила стол. Показала альбом с чёрно-белыми фотографиями Одессы шестидесятых. Рассказала, как в юности торговала на Привозе черешней и как однажды её щипал за щёку сам Боря Моисеев.
— Мам? — переспросил Саша, чуть не поперхнувшись.
— Ну, не мам. Тёть Клава, — смутилась она. — Оговорилась.
Ира рассмеялась. И, кажется, в ту секунду приняла Клавдию Павловну окончательно.
Сейчас, спустя пять лет после развода с Лерой, в квартире на Молдаванке живут по субботам трое: Клавдия Павловна, Иринка и маленький Матвей. Сыну Саши скоро четыре. Он зовёт Клавдию Павловну «баба Клава». И тёща сюсюкается с ним так, будто это её собственный внук.
На прошлой неделе Саша сидел на той самой кухне, где когда-то стоял тазик с ржавой водой. Теперь на окне — герани, у стены — новая газовая плита, в дверном проёме — детский стульчик с пластиковым подносом. Клавдия Павловна наливала чай в большие керамические кружки. Ира резала яблоки. Матвей, забравшись на колени к «бабе Клаве», рисовал в альбоме что-то жёлтое и лохматое.
— Это что, солнце? — спросил Саша.
— Нет, это моя бабушка, — серьёзно ответил ребёнок.
Клавдия Павловна замерла на секунду, потом вытерла руки о фартук, поправила на носу очки и сказала негромко:
— Видишь, Саша. А ты боялся, что я тебя старыми звонками доставала.
— Я не боялся.
— Ну, значит, зря. Потому что теперь я тебя звонками больше не тревожу. Сама, вон, Мотю на зарядку ставлю и сплю.
Она подмигнула Матвею. Тот захихикал.
Вечером, когда они с Ирой уложили Матвея и вышли на балкон, город внизу шумел трамваями и сиренами. Откуда-то тянуло морем. Ира прижалась к Сашиному плечу.
— Знаешь, а я её сначала дичилась. Думала, будет нудить: «Верни мне дочку». А она оказалась такая… земная.
— Она и есть земная. Поэтому и привязалась.
— Ты ей будто сын.
— Ну, получается, так. Матери не выбирают. А тёщи, видимо, тоже.
Утром в дверь постучали. Клавдия Павловна, ещё в халате, просунулась в комнату с конвертом в руках.
— Саш, вот смотри. Я тут посчитала.
— Что это?
— Пенсия за три месяца. Сорок две тысячи семьсот. Я хочу, чтобы ты взял.
— Зачем?
— На Матвея. Осенью в садик, а у вас денег впритык. Я знаю.
Саша отодвинул конверт.
— Вы с ума сошли. Это ваши деньги.
— А ты мой наследник, — заявила она таким тоном, что спорить было невозможно. — Точнее, нет. Ты не наследник. Ты — мой человек. И не смей отказываться. Я откладывала на чёрный день. А у меня этих чёрных дней уже лет пять как нет. С той самой зимы, когда ты примчался на Молдаванку. Жизнь наладилась, Саш. Благодаря тебе.
Она сунула конверт в карман его пиджака и, шаркая тапками, ушла на кухню. Через минуту оттуда снова полилась её приговорка:
— А кто будет кашу есть с абрикосовым вареньем? Мотя! Иди сюда, золотце, пока не остыло…
Саша стоял в коридоре с этим конвертом в кармане. Сорок две тысячи семьсот. Не просто деньги. А отложенная пенсия женщины, которая с того февральского вечера так и не решилась больше ни разу побеспокоить его по пустякам — только звонила и слушала, что у него всё в порядке.
Он зашёл на кухню. Матвей сидел за столом и дул на кашу. Клавдия Павловна стояла спиной, домывала кастрюльку. Иринка, причёсываясь перед зеркалом, тихо напевала «Червону руту».
— Клавдия Павловна.
— Ну что ещё?
— Когда я был скотиной, — тихо сказал Саша, — вы не бросили трубку.
— А ты и не был скотиной. Ты был мальчишкой, которому казалось, что мир крутится вокруг его работы.
Она обернулась. Глаза у неё были молодые, светлые.
— А я, между прочим, в твоём возрасте тоже думала, что всё одна потяну. Пока не поняла, что нечего тянуть. Надо жить рядом с кем-то.
— Я ездил тогда к вам в феврале…
— Помню. Ты вбежал в квартиру, как пожарный.
— Я испугался, что вы угорели.
— А я испугалась, что ты больше не приедешь, — призналась она.
В кухне стало совсем тихо. Только на плите урчала кастрюля с какао.
Иринка кашлянула из прихожей:
— Так, я погнала. У меня йога в одиннадцать. Мотя, поцелуй маму.
— Мамочка, я тебя поцелую вечером, — серьёзно сказал мальчик, не отрываясь от каши.
Клавдия Павловна засмеялась. Смех у неё был как у девчонки — рассыпчатый, лёгкий.
Вечером того же дня Саша заехал в банк и положил сорок две тысячи семьсот на отдельный счёт. Когда менеджер в отделении в ТЦ «Афина» спросила, с какой целью открывается депозит, он ответил:
— Это на будущее. Для одного маленького человека.
— Вашего сына?
— И сына тоже, — сказал Саша, не вдаваясь в подробности.
Через неделю он привёз Клавдии Павловне копию банковского договора. Она аж присвистнула.
— Это что ж, я теперь спонсор будущего олимпийского чемпиона?
— Ну, если вы так хотите.
— Я хочу, чтобы он был счастлив. Как ты, — она поправила на лацкане его пиджака невидимую пылинку. — И не работал по выходным.
— Это вряд ли.
— Ну, хоть иногда выбирался к морю.
— Договорились, баб Клав.
Он вышел из подъезда на улицу, где старый платан бросал косую тень на тротуар. Остановился, поднял воротник. Где-то на Привозе грузчики тащили ящики с клубникой, и сладкий запах плыл по всему кварталу. Саша посмотрел на часы. Пятница, четыре сорок. Можно было вернуться в офис, а можно — махнуть к Ланжерону и подышать морем.
Он постоял минуту, а потом набрал номер.
— Клавдия Павловна, вы как насчёт прогуляться вечером? Я тут подумал, что мы сто лет не были на набережной.
— Мотя, слышишь? Твой папа нас на море зовёт! — услышал он её радостный голос. — А что, пирожки с капустой брать?
— Берите.
— Возьму. Только дай минут двадцать. Я в бигуди.
Она положила трубку, а Саша всё стоял и смотрел, как по рельсам, визжа, уходит трамвай номер одиннадцать в сторону Пересыпи.
Вечером Клавдия Павловна, сидя на скамейке над обрывом, кормила голубей кусочками мягкого хлеба и рассказывала Саше, как в конце шестидесятых, совсем ещё девчонкой, бегала с подругами смотреть парад на Приморском бульваре. Саша слушал и не перебивал. Матвей, прижавшись к отцу, сопел в воротник куртки.
А внизу, у самого берега, дельфины выписывали круги и исчезали в серой вечерней воде. Один раз тёща, скосив глаза, шепнула:
— Ты только Ирке не говори про конверт. А то заревнует, что не ей досталось.
— Что не говорить?
— Ну, что я тебе отдала. Пусть это будет наша маленькая тайна.
— Я открыл счёт на его имя, — сказал Саша.
— Ну и молодец. И молчок.
Она приложила палец к губам, и внизу, у самой воды, уходящий в порт катер откликнулся протяжным гудком.
