Я трижды перечитала входящее, прежде чем дошло. Сначала на экране телефона — думала, ЖЭК прислал перерасчёт. Потом на ноутбуке открыла файл, который Вика скинула в семейный чат. А потом, уже с дрожащими руками, включила старенький принтер, что сын отдал, когда переезжал в новостройку на Левандовку. Принтер захрипел и выплюнул лист.
Табличка. Пять колонок, курсив, жирный шрифт — всё как на бухгалтерских курсах, где я сама когда-то учила молодых. Вверху шапка: «Расходы на Артёма и Алису за июль-август». Дальше строки: электроэнергия — четыреста пятьдесят гривен, вода — двести десять, питание (специальные безглютеновые смеси и печенье, которое Вика заранее привезла и оставила у меня) — тысяча шестьсот. Отдельно — графа «компенсация износа сантехники и посуды» — сто пятьдесят. И внизу жирным: «Итого к возмещению бабушкой: 2410 грн».
Только потом я заметила в правом нижнем углу приписку петитом: «Экономия бабушки на собственном досуге: минус 950 гривен (не состоялись две плановые поездки в Карпаты и на концерт). Чистый долг — 1460 гривен».
За окном гудел трамвай, спускавшийся от Городоцкой к вокзалу. Со второго этажа моей квартиры на Люблинской было видно, как по брусчатке бежит малыш, таща за руку деда в сторону Сахарной горы. Ещё неделю назад так же бегал и мой Артёмка, а Алиса плелась сзади, потому что обязательно надо было наступить в каждую лужу. А теперь я стояла с распечаткой и чувствовала, как в груди растёт даже не обида — какое-то ошарашенное, вакуумное неверие, от которого стынет кончик носа и хочется переспросить.
Меня зовут Надежда Ивановна, мне шестьдесят четыре. Всю жизнь проработала в отделе расчётов зарплаты на «Львовском автобусном заводе» — любую циферку могу с закрытыми глазами проверить. Но здесь циферки не складывались с тем, что было на самом деле.
В июне позвонил Дима. «Мам, выручай. Артёму девять, Алисе три — в садик на лето не берут, а лагерь в Славском стоит ползарплаты. Мы с Викой оба без отпуска. Примешь внуков до сентября?» У меня аж сердце подпрыгнуло. Два месяца с пацанятами! Я тут же перестелила постель в бывшей Диминой комнате, купила новые наволочки с единорогами — для Алисы, и с футбольным мячом — для Артёма. Соседка тётя Зиля с первого этажа одолжила складной пластиковый бассейн, чтобы надувать во дворе, когда жара под тридцать.
Первого июля Дима с Викой привезли детей. Вика внесла два чемодана, сумку с кастрюльками и контейнерами и с порога заговорила. Не поздоровавшись, без «мама», просто: «Надежда Ивановна, в синей коробке безглютеновые хлопья, в зелёной — рисовая мука. Обычная пшеничная Артёму категорически нельзя, у него дерматит от неё. Алисе сахар максимум раз в день, в виде одного домашнего зефира. Время у экрана — не больше сорока минут. И проверяйте, чтобы крем от загара был именно spf50».
Она стояла в прихожей, высокая, с идеально уложенным каре, и перебирала пальцами ремешок сумки — ждала, что я запишу. Сын переобувался, не проронив ни звука. Я качнула головой. Вика поцеловала детей в макушку: «Ведите себя хорошо, не как дома», — и вышла. Мерседес фыркнул, уносясь в сторону проспекта Свободы.
И началось лето. Настоящее. Мы жарили сырники с той самой рисовой мукой на завтрак, ходили в Стрыйский парк гонять голубей, кормили лебедей на пруду. Артём выклянчивал магнитики в туристических лавках на площади Рынок — непременно с гербом Львова и трамваем. Алиса рисовала мелками на асфальте кривые сердечки, а я потом отмывала ей колени и локти. Вечером я читала им «Бука и Жужа», Алиса засыпала на второй странице, Артём требовал продолжения, хотя сам уже знал текст наизусть.
Я готовила каждый день: борщ на второе понедельника, рыбу в четверг, бабушкины вареники с вишней — как меня учила моя мама. Безглютеновая мука стоила втридорога на Привозе, но разве ж я считала? Это же мои внуки. Когда у Артёма случилась аллергия на новую клубнику, я полночи бродила по квартире с ним на руках, мурлыкая ту самую колыбельную, от которой в детстве засыпал Дима. А утром Алиса приковыляла на кухню, потянула меня за фартук и спросила: «Ба, а сегодня мы снова пойдём искать эльфов в парке?» Ради этого вопроса я готова была забыть про спину, давление и то, что два месяца без отдыха — это не два дня.
Вика звонила через день. Всегда днём, ровно в полдень. Не «как дела», а «сколько Артём выпил воды», «зачем вы дали Алисе черешню, у неё был стул?», «почему вчера не включили увлажнитель». Сын набирал реже, но от его: «Мам, ты герой, не знаю, что бы мы делали», — у меня теплело внутри и проходила усталость.
В конце августа они приехали. Вика опять обошла все комнаты, заглянула в ванную, проверила показатели счётчиков и сказала, деловито прищурившись: «Надежда Ивановна, я сведу баланс и пришлю. Надо, чтобы всё было прозрачно». Я не придала значения. Думала, пришлёт расчёт за ту муку и кремы, которые привозила, — может, я что-то забыла записать.
А через три дня прилетела таблица. Та самая. С формулами. Я открыла окно, вдохнула запах октябрьской позолоты с Лычаковского парка и позвонила Диме.
— Сын, ты видел это?
— Мам… ну Вика есть Вика, ей важно структурировать. Ты не принимай близко.
— А ты? — спросила я тихо, глядя, как на подоконнике сохнет божья коровка. — Ты сам как это понимаешь? Твои дети всё лето жили у меня. Твоя жена выставила мне счёт за то, что твоя дочь лишний раз включила свет или помочилась в унитаз. А я ещё и в минусе осталась.
Он вздохнул в трубку и повторил:
— Я поговорю с ней.
С тех пор прошло пять дней. Я переставляла распечатку с комода на холодильник и обратно. Тётя Зиля предлагала: «Надька, напиши ей встречный иск, за услуги няни. Сто пятьдесят гривен в час. За два месяца пусть платит, как за курорт». Я усмехалась, но мысль застряла.
И в пятницу я села и написала. Не иск, а ответную таблицу. На том же листе, снизу. «Услуги профессиональной няни: 60 дней × 14 часов дневного ухода (и это без ночных бдений у Артёма и утренних умываний Алисы). Рыночная ставка по городу — 130 грн/час. Итого 109 200 гривен. Питание (ужины и внеплановые перекусы, не вошедшие в “спецпитание”): ориентировочно 4200. Эмоциональная поддержка ребёнка в период аллергии: бесценно». Внизу графа: «Итого скидка 100% за факт родства. К оплате: 0 грн 00 коп.».
Я запечатала лист в конверт, купленный в ближайшем киоске за три гривны, и написала сверху: «Вике и Диме. В руки». А потом позвонила им и сказала просто: «Приходите завтра на обед, я налепила голубцов».
Они пришли в воскресенье. Пахло тушёной капустой и корицей от штруделя. Дети сразу нырнули в комнату, а Вика села на диван, положив перед собой телефон — видно, готовилась озвучить ещё один «финансовый отчёт». Я не стала ждать. Достала из фартука конверт и положила перед ней на скатерть:
— Вот, Вик, ты любишь, когда всё по документам. Я тут тоже свела баланс.
Она осторожно, двумя пальцами — как брезгливую бумажку — открыла конверт, вынула лист. Дима заглянул через её плечо. Пока она читала, я заметила, как напряглись её плечи, а ноготь впился в край бумаги. Потом она подняла подбородок и голосом, в котором звякнул металл:
— Надежда Ивановна, это нелепо. Я просто фиксировала фактические расходы, чтобы было прозрачно. Вы же бухгалтер, вы должны понимать — учёт не равен обвинению.
— Я понимаю учёт, Вика, — сказала я и забрала лист из её пальцев. — Но мой баланс выглядит так.
Я разорвала лист пополам, потом ещё раз — и положила обрывки на стол, рядом с хлебницей.
— Всё. Запись закрыта. Идёмте обедать, голубцы стынут, а дети проголодались.
Вика уставилась на белые клочки. Секунду сидела неподвижно, затем плечи её дрогнули, и она всхлипнула — коротко, сдавленно, как от удара под дых. Дима сразу обхватил её за плечи, прижал к себе и глухо произнёс:
— Прости, мама. Это я виноват, что не встал сразу.
Вика мотала головой, пыталась собрать обрывки, и сквозь всхлипы выдавила: «Можно я… я это выброшу?» — и потянулась к мусорному ведру. Я остановила её запястье:
— Не надо. Оставь себе. Положи в тот же конверт. Иногда полезно перечитывать.
Она замерла, сжимая в горсти бумажные клочья, а потом кивнула — уже без всякой бухгалтерии, просто усталым движением женщины, которая наконец перестала защищаться.
Артём, заслышав странные звуки, выбежал из детской и застыл в дверях. За ним Алиска с мишкой. Дима притянул обоих ближе, прижался подбородком к макушке сына. Алиска шмыгнула носом и полезла ко мне на руки.
Позже, уже после голубцов, Вика сама вызвалась помочь с посудой. Тёрла тарелки, упрямо отмалчиваясь. А когда вытирала последнюю, вдруг сказала в раковину:
— Я просто боялась, что моих детей полюбят больше, чем меня. Глупо, да?
Я не ответила. Только выдвинула для неё чистую салфетку — пусть промокнёт глаза. За столом Артём уже раскладывал новые пазлы от тёти Зили, клевал носом, но сдаваться не хотел.
Когда все ушли, я отнесла в мойку оставшиеся пиалы, сполоснула и составила в сушку. Остатки штруделя накрыла плёнкой и поставила на среднюю полку холодильника. Телефон звякнул. Вика прислала в чат одно-единственное слово: «Простите, Надежда Ивановна». А через минуту — смайлик-сердце.
Я вытерла руки о фартук и пошла в детскую. Завтра снова привезут внуков — надо вытащить из комода вторую подушку.
