— Убери щенка от стола, сначала старшие едят! — рявкнул Виталий и хлопнул ладонью по клеёнке так, что подпрыгнула солонка.
Матвей, восьми лет от роду, вздрогнул и потянул руку с пирожком обратно. Оксана сидела напротив, прижимая к себе тарелку с нетронутым борщом. Свекровь, Надежда Степановна, даже бровью не повела — накладывала Виталию сметану, густую, домашнюю, прямо из глечика. Муж Сергей уставился в свою ложку и не проронил ни звука.
До этого момента Оксана ещё держалась.
Они приехали в село под Белой Церковью в середине июня — по звонку свекрови. «Оксанко, приїжджайте, дитині свіже повітря потрібне, ягоди вже пішли. Та й Сергійко хай до матері навідається». Звучало так, будто зовут на курорт. На деле — в старый дом с шиферной крышей и ведром под раковиной, потому что воду надо таскать из колодца. Но Оксана не привередничала: в городе, в их двушке на Троещине, Матвей сидел у окна с планшетом, а здесь — речка, левада, вишни с черешнями. Три автобусных часа — и они на месте.
В первый же вечер свекровь выдала Оксане резиновые сапоги сорокового размера и капроновую косынку. «Завтра о шостій на город. Картоплю треба підгорнути, поки дощів нема». Оксана растерянно покрутила в руках тяпку. Она работала бухгалтером в транспортной компании и с землёй дела не имела. Сергей, выросший на этих грядках, пожал плечами: «Ну, поможем маме. Чего ты?»
И они «помогали». Каждое утро в шесть — подъём, стакан парного молока, и в огород. Тяпать, полоть, таскать лейки. После обеда — кормёжка кролей, уборка в курятнике, прополка морквы. Матвей сначала крутился рядом, а потом, когда ему запретили бегать босиком по грядкам, садился на завалинке и хныкал, что хочет домой.
На третий день пожаловали Виталий с женой Лесей. Дом Виталия — через два забора, доставшийся от покойного деда. Сам он работал трактористом в местном агрохолдинге, держал плечи колесом и разговаривал так, будто весь Киев перед ним виноват. Леся, худощавая, с бегающими глазками, поддакивала. Угощаться сели сразу: пирожки с ливером, холодник, самогон. Разговор повернули привычный — «городські нічого не вміють».
Оксана стискивала зубы и молча наливала себе чай. Сергей только вздыхал: «Не связывайся, они ж как лучше хотят».
Но настоящий разговор случился через неделю, за тем самым ужином. На столе дымились вареники с картошкой, стояла бутыль сливянки. Матвейка, умаявшись за день на прополке свёклы, потянулся за пампушкой, и Виталий выдал своё «щенка».
Оксана отодвинула тарелку. Чайная ложка звякнула о край блюдца.
— Он такой же член семьи, как и вы, — сказала она, чувствуя, как под рёбрами закипает гнев. — И зовут его Матвей, а не щенок.
— Ой, Оксанко, — протянула Леся, — ти б краще навчила дитину поважати старших, ніж тут права качати.
Надежда Степановна поджала тонкие губы:
— Виталик діло каже. Розпустила хлопця, а тепер сидиш, наче пані.
Сергей наконец поднял голову от тарелки.
— Ну хватит, а? — примирительно начал он.
— Хватит, — перебила Оксана. — Я тебя второй раз спрашиваю: почему твой брат распоряжается за нашим столом? И почему ты молчишь, когда твоего сына называют щенком?
Виталий отхлебнул самогона.
— А шо ти з себе корчиш? — хмыкнул он. — Ми з Сергієм вже все порішали. Хату вашу городську продаємо, гроші пускаємо на ремонт материного дому. А ти тут будеш по господарству допомагати, поки ми заробляємо. Чи ти думала, шо ми вас безкоштовно годуємо?
Внутри у Оксаны что-то оборвалось — коротко и сухо, будто лопнула струна. Она уставилась на мужа. Тот отвёл взгляд и кивнул — так, словно речь шла о покупке мешка картошки, — «ну да, я согласен».
— Квартиру, которую мы покупали в браке, на мои декретные и кредит, который я до сих пор гашу? — спросила она ледяным тоном. — Ту самую, что записана на нас обоих?
— То спільне майно, — отрезала свекровь. — Син має право розпоряджатися. А твоє діло — слухати чоловіка.
Оксана не стала кричать. Она просто вынула из кармана сарафана телефон и открыла «Приват24». Пауза — только палец скользит по экрану. Виталий что-то ещё бурчал, Леся хихикнула, но Оксана уже ввела сумму — сто сорок семь тысяч гривен. Накопительный счёт, общий. Деньги, которые они с Сергеем откладывали на замену окон и отдых в Одессе. Деньги, которые лежали там сегодня утром.
— Ты чего делаешь? — нахмурился муж.
— Перевожу наши сбережения на защищённый депозит. На имя моей матери. Это наш с тобой резерв, но он не пойдёт на ремонт дома, где меня держат за скотину.
Экран показал зелёную галочку — перевод принят. Оксана развернула телефон к Сергею. Тот прочёл и сменился в лице. Виталий привстал, опрокинув стопку.
— Ти що виробляєш, сучко?
Свекровь схватилась за сердце:
— Ой, зі світу мене зведеш! Сергію, та скажи їй!
Но Сергей только моргал. Оксана тем временем открыла другое приложение — такси. До Киева, подача через пятнадцать минут. Стоимость — две тысячи сто гривен. Нажала «заказать». Электронный голос бесстрастно подтвердил: машина будет у калитки.
— Матюша, одевайся, — спокойно сказала она, поднимаясь. — Мы уезжаем.
Мальчишка, до того испуганно жавшийся в углу, сорвался с места. Надежда Степановна попыталась загородить проход:
— Не пущу онука! Серед ночі!
— Попробуйте, — Оксана взяла с крючка свою сумку, — и я вызову полицию. В Украине это называется незаконное удержание.
Она вышла на крыльцо, подхватив Матвея за руку. В свете фар подкатившего «Рено» мелькнула собака Рябко, залаяла, но тут же затихла. Сергей выскочил следом:
— Оксан, ты с ума сошла? Это ж мои деньги!
— Половина моя. И я её забрала. А ты оставайся, вноси свою долю в материн дом — если брат разрешит.
Через четыре часа Оксана была в Киеве. Ещё через час — после того как Матвей уснул у мамы, — она звонила слесарю. Две тысячи сто гривен за срочную замену двух замков на входной двери. Новые ключи легли в карман её пуховика.
Утром, когда Сергей примчался в Киев на рейсовом автобусе и дёрнул ручку, та не поддалась. Он набрал жену. Она взяла трубку.
— Тут замок не открывается…
— Я сменила, — ровно сказала Оксана. — Сто сорок семь тысяч гривен на окна и отдых останутся у меня. Квартиру я уже выставила на продажу. Свою половину оформлю на Матвея, а потом подам на развод. Можешь возвращаться к маме. Там, кажется, картошка сама себя не окучит.
Она положила трубку и села пить кофе, глядя на новые ключи на блюдце.
