Когда я сказала брату, что уезжаю из Полтавы в Опошню, он покрутил пальцем у виска.
— Ты серьёзно? Ты — юрист с двенадцатилетним стажем, у тебя ипотека почти закрыта, у тебя клиенты стоят в очередь. И ты бросаешь всё ради огорода?
Не ради огорода. Ради мамы.
Мне сорок один, зовут Оксана Величко. Юридическая практика — недвижимость, договоры, суды по наследству. Своя контора на два стола в бизнес-центре на Небесной Сотни, секретарша Люда, клиентская база, которую я собирала восемь лет. Квартира в новостройке, ипотека — осталось платить два года.
Маме шестьдесят восемь. Живёт в Опошне — это тридцать пять километров от Полтавы, гончарное село, там ещё туристы иногда бывают, керамику покупают. В марте у неё случился инсульт. Правая сторона отказала почти полностью, речь смазанная. Соседка тётя Валя присматривала первую неделю, потом сказала прямо:
— Оксана, я сама на инсулине. Не потяну.
Брат Андрей живёт в Днепре, трое детей, работа вахтовым методом — то на месяц уезжает, то возвращается. Приехать не мог.
Я поехала на выходные — оценить, что делать дальше. Осталась на три года.
Мама лежала в спальне, на той же кровати, где спала тридцать лет, и смотрела в потолок с трещиной, которую сама же и показывала мне ещё в детстве — говорила, похожа на реку Ворсклу.
— Оксана, — сказала она с трудом, слова цеплялись друг за друга. — Ты зачем… контору бросишь?
Контору я не бросила сразу. Взяла отпуск за свой счёт на две недели, потом ещё на две. В апреле позвонила своему партнёру по бизнесу, Виталию, и сказала, что выхожу из дела.
— Оксана, ты понимаешь, что клиентскую базу я не смогу держать за тобой? — он говорил спокойно, но в трубке чувствовалось раздражение. — Полгода — максимум. Потом это будут мои клиенты.
— Понимаю.
Опошня встретила меня тем, чем встречает всех, кто вырос в городе и думает, что помнит деревню: печкой, которую надо топить каждый день, огородом в двенадцать соток, козой, которую мама держала «для сыра, не выбрасывать же теперь», и абсолютной тишиной после десяти вечера — такой, что первую неделю я не могла уснуть, потому что не хватало гула проспекта под окном.
Топить печь я не умела. Полоть грядки — забыла, как это физически ощущается: земля под ногтями, спина, которая к вечеру не разгибается. Разговаривать с фельдшером в Опошне так, чтобы он не отписывался «направление на консультацию через месяц» — тоже пришлось учиться заново, уже во взрослом возрасте, с юридической хваткой.
— У вас справка от невролога есть? — спрашивала я в амбулатории. — Нет? Тогда давайте я вам сейчас прочитаю приказ Минздрава про сроки реабилитации после инсульта, а вы мне — направление.
Помогало. Юридическая память оказалась полезнее, чем я думала.
Первые полгода я вставала в шесть, кормила козу, делала маме зарядку для руки — по методичке, которую скачала и распечатала на почте в Диканьке, потому что дома принтера не было. Ночью мама иногда звала — то воды, то просто говорила что-то невнятное в темноту, и я не всегда понимала, обращается она ко мне или разговаривает сама с собой.
В июне нашла удалённую работу — консультации по недвижимости через сайт для юристов, документы можно готовить из дома, в суд ездить не каждую неделю. Заработок упал раза в три против полтавского, но и расходы в селе другие: за коммуналку платишь копейки, за проезд в Полтаву маршруткой — сорок пять гривен туда-обратно.
К осени мама начала вставать сама, держась за стену. К зиме — с ходунками, до кухни и обратно. Весной следующего года вышла в огород без меня — я увидела её из окна, она стояла между грядками с луком в старом мамином пуховике и смотрела на что-то. Может, проверяла, взошла ли рассада. Может, просто стояла.
— Хорошо, — сказала я вслух. Сама себе. И это было правдой.
Брату по телефону говорила:
— По конторе своей не скучаю. По пробкам на Небесной Сотни — точно нет.
— Оксана, ты серьёзно там… нормально?
— Тут тихо, Андрей. Первый месяц с ума сходила от этой тишины — думала, оглохну. А сейчас включаю новости по телевизору и не понимаю, как я раньше жила под этот постоянный шум за окном.
В сентябре к маме заехал сосед по гончарному ряду, Тарас, привёз ей глину для лепки — она в молодости сама горшки крутила, до инсульта забросила, а тут снова начала, левой рукой, криво, но начала. Тарас остался на чай с грушевым вареньем. Просидели три часа — про глазурь, про то, как я отучилась бояться печи, про мои тексты по юридическим темам, которые я теперь писала для сайта.
— Заезжайте ещё, — сказала я, провожая его до калитки. Собака тёти Вали, рыжий пёс без имени, которого все звали просто Рыжий, увязался за ним до угла и вернулся.
Сейчас март следующего года. Мама ходит сама, лепит горшки — кривые, но её. Я работаю из дома, консультирую по недвижимости, дважды в месяц езжу в Полтаву на заседания. Тарас заезжает теперь почти каждую субботу.
В феврале мне написала бывшая коллега, Ирина, с которой мы вместе начинали в конторе: «Оксана, ты правда там счастлива или просто себя убеждаешь?»
Я посмотрела на сообщение. За окном темнело, снег на грядках лежал синеватый, мама на кухне гремела кастрюлей.
«Правда», — написала я.
«Не понимаю, — ответила Ирина. — Ты же квартиру продала. Контору отдала Виталию. У тебя же было всё».
Я тогда как раз разбирала документы на столе — это осталось от старой профессии, привычка держать бумаги в папках по датам. Достала папку с расчётами: квартиру в Полтаве я продала в прошлом феврале за один миллион сто тысяч гривен, ипотечный остаток закрыла, разницу — половину — положила на депозит для мамы, вторую половину вложила в ремонт дома в Опошне: новую печь, ванную вместо удобств на улице, пандус для мамы на случай, если снова понадобится. Виталию я формально отдала клиентскую базу через нотариально заверенное соглашение — сама составляла, сама подписывала у Ирины Всеволодовны в нотариальной конторе на Соборности, дважды перечитала пункт про то, что претензий не имею.
Ничего из этого я Ирине писать не стала.
«Не потеряла, — написала я. — Поменяла».
Больше она не отвечала. Может, не поняла. Может, поняла — и не захотела с этим соглашаться.
А я пошла ставить чайник. Мама уже сидела за столом, придвинула к себе миску с недолепленным горшком и ждала, когда я разолью чай — по её старым чашкам, тем самым, треснутым, которые она всё равно не хочет менять на новые.
