Вера Павловна зашла в аптеку на Леси Украинки уже затемно — в конце ноября темнеет стремительно, словно кто-то выключает свет. За окнами висела сырая морось, фонари горели желтым, неуверенным светом, а тротуар блестел так, будто его натёрли маслом. Сердце давило с обеда — Вера даже не обедала толком, поковыряла гречку с котлетой и отодвинула тарелку. В груди то кололо, то вдруг замирало на пару секунд — и она застывала с вилкой в воздухе, прислушиваясь: стучит? не стучит?
В свои шестьдесят четыре она давно перестала паниковать от каждого перебоя, но страх всё равно жил где-то на донышке — не страх смерти, а страх, что это случится тихо и незаметно, в пустой квартире, где телевизор бормочет очередное ток-шоу, а в холодильнике стоит позавчерашний суп.
— Мені корвалол, будь ласка, і щось від тиску, — сказала она, выкладывая на стойку смятую двадцатку.
Аптекарша — Соня, женщина лет пятидесяти с крашеными в рыжий волосами и усталым, но цепким взглядом — потянулась к шкафчику за стойкой и уже взялась за пузырёк, когда дверь с грохотом распахнулась.
Вера вздрогнула и обернулась. Стекло двери ещё дрожало, а на пороге стояла собака. Среднего роста, непонятной породы — помесь овчарки с кем-то рыжим и дворовым. Мокрая, с брюха свисали сосульки грязной шерсти. Одно ухо стояло, второе висело сломанным лопухом. И пахло от неё — псиной, мокрой землёй и ещё чем-то кисловатым, больным.
Соня за стойкой замерла с корвалолом в руке и медленно, как учат на инструктаже, опустила руку вниз — не делая резких движений.
— Звідки ти тут? — пробормотала она вполголоса.
Собака не зарычала. Не залаяла. Даже не покосилась на витрину с лакомствами для кошек. Она просто обвела помещение быстрым, каким-то деловым взглядом и — без колебаний — направилась прямиком к Вере.
Та машинально шагнула назад и упёрлась спиной в стенд с травяными сборами. Плащ на ней был бежевый, демисезонный, почти новый — она купила его месяц назад в «Ашане» на распродаже и до сих пор радовалась удачной покупке. Сейчас она смотрела на собаку и думала о том, что плащ испачкается, что шерсть налипнет на ткань и потом её придётся чистить влажной губкой, а сил на это нет.
Собака подошла вплотную и аккуратно — очень аккуратно — сжала зубами рукав плаща. Не укусила, не дёрнула. Просто зажала ткань и замерла, глядя Вере в глаза.
— Що за дурня! — выдохнула Вера и попыталась выдернуть руку. Ткань натянулась, но собака не разжала челюстей. — Пусти, кому кажу!
Она потянула сильнее — и тут заметила лапу. Переднюю правую. Лапа была обмотана чем-то ржавым — проволокой или тонким тросом, — и вокруг этой спирали шерсть слиплась в бурый от засохшей крови комок. Собака почти не опиралась на эту лапу, но стояла — стояла крепко, на трёх оставшихся, и смотрела снизу вверх без тени угрозы.
Соня вышла из-за стойки. Осторожно, не подходя слишком близко, присела на корточки, вгляделась. Руки она держала на виду, ладонями вверх — жест, которому её научил муж, проработавший пятнадцать лет в бригаде отлова.
— Вона вас не чіпає, — тихо сказала Соня. — Вона вас кличе. Дивіться.
Вера опустила взгляд. И правда: собака не держала плащ как добычу. Она медленно пятилась к двери, чуть натягивая рукав, потом замирала, оглядывалась на дверь и снова тянула — мягко, но настойчиво. Так тянут за руку, когда не могут сказать словами.
— Мне в магазин ещё, — пробормотала Вера жалобно, ни к кому не обращаясь. — И ужин греть. И позвонить сестре в Черновцы, я обещала позвонить, она ждать будет…
— Я зачиню аптеку на п'ять хвилин, — вдруг сказала Соня, снимая с вешалки куртку. — Ходімо. Вона не просто так прийшла.
— Ты серьёзно? — Вера ошарашенно посмотрела на аптекаршу. — Куда идти? Зачем? Холодно, темно, собака чужая!
— Я бачила таке один раз, — ответила Соня, застёгивая молнию. — У мене тоді кіт зник на три дні. Аж поки сусідський пес не прибіг і не потягнув за рукав до підвалу. Він теж не гавкав. Просто дивився і тягнув.
Вера хотела ответить что-то резкое, разумное, взрослое — но собака в этот момент переступила с ноги на ногу, качнулась и едва не упала. Проволока на лапе блеснула под аптечной лампой — ржавая, врезавшаяся глубоко, почти до мяса. И Вера вдруг увидела не собаку, а боль — живую, дышащую, стоящую на трёх лапах и глядящую прямо на неё.
— Да чтоб тебя, — выдохнула она. И шагнула к двери.
Собака сразу развернулась и захромала на улицу. Быстро — быстрее, чем можно было ожидать от животного с такой лапой. Соня успела перевернуть табличку на двери — «Обід» вместо «Відчинено», — и они пошли. Морось усилилась и теперь больше походила на полноценный дождь. Капли стучали по капюшонам, по асфальту, по крышам припаркованных «Ланосов» и «Рено».
Собака вела их дворами. Не по тротуару, а через арку, мимо мусорных баков, в обход детской площадки с одинокими качелями, которые скрипели на ветру. Вера шла быстро, подобрав полы плаща, и всё думала о том, что надо было взять корвалол с собой, что сейчас сердце опять прихватит, что давление подскочит от холода и волнения. Но ноги несли её вперёд.
Они прошли мимо старой девятиэтажки с облупившимся фасадом, свернули в проулок, где пахло сыростью и кошками, и остановились у заброшенного гаража. Точнее, сперва Вера подумала, что это гараж. Низкое кирпичное строение с дверью, забитой куском фанеры. Собака поскреблась в эту фанеру здоровой лапой, оглянулась на Веру и коротко, требовательно тявкнула.
— Допоможіть, — сказала Соня, и они вдвоём отодвинули фанеру в сторону.
Внутри было темно, пахло землёй, мазутом и чем-то живым. Соня включила фонарик на телефоне. Луч выхватил из темноты груду тряпок, картонную коробку — и внутри коробки, прижимаясь друг к другу, лежали щенки. Четверо. Слепые, тёплые, крошечные — помесь той же рыжей дворняжки с кем-то неизвестным. Они спали, посапывая, и даже не проснулись от света.
А в углу лежало пятое существо. Взрослая собака — точнее, то, что от неё осталось. Неподвижное, застывшее, с такой же рыжей шерстью и такой же проволокой на лапе. Рядом валялась перегрызенная верёвка и пустая миска, вылизанная до блеска.
Вера стояла и смотрела. Дождь барабанил по жестяной крыше гаража, телефонный фонарик дрожал в руке у Сони, а собака — та самая, что привела их сюда, — тихо легла рядом с коробкой, вытянула больную лапу и закрыла глаза. Не спала. Просто лежала, как человек, который добежал.
— Мати, — тихо сказала Соня и выключила фонарик.
Вера молчала. В голове у неё звенело: корвалол, плащ, Черновцы, сестра будет волноваться, ужин, давление. Но это всё было где-то далеко, как передача по телевизору, которую она забыла выключить в другой комнате.
— Я вызываю ветеринара, — сказала она хрипло и полезла в сумочку за телефоном. — Своего. Платного. Того, который нашего Мухтара лечил, когда тот лапу сломал. Пусть едет сюда.
Соня кивнула и снова включила фонарик, только теперь направила его в потолок — чтобы не слепить.
Ветеринар приехал через час. Долговязый молодой парень по имени Роман, в штормовке с капюшоном и с чемоданчиком, видавшим виды. Он молча осмотрел собаку, вытащил из чемоданчика кусачки — обычные строительные кусачки, купленные в «Эпицентре», — и осторожно, по миллиметру, перекусил ржавую проволоку в трёх местах. Собака дёрнулась, когда проволока наконец сошла с лапы, обнажив воспалённую рану. Но не зарычала, не оскалилась. Только прижалась боком к Вериной ноге — и Вера не отодвинулась.
— Слушайте, — Роман поднял голову, обрабатывая рану хлоргексидином, — ей нужен уход. Уколы, мазь. И щенкам тоже. Я могу взять их в клинику на передержку, но мест мало, очередь. Вы…
— Я возьму, — перебила Вера.
Она сама не ожидала этих слов. Они выскочили раньше, чем она успела подумать. Просто вылетели — как пробка из бутылки. Вера представила свою квартиру: чистую, прибранную, с вытертой пылью и одиноким креслом перед телевизором. Представила, как принесёт туда коробку с четырьмя слепыми щенками и эту взрослую собаку, которая только что спасла своих детей, отдав последние силы.
— Жінко, — осторожно начала Соня, — це ж відповідальність. Щенята, догляд, годівля…
— Я знаю, — отрезала Вера. — Два года одна сижу. С мужем развелись, дочка в Польше, внуков нет. Дома тишина — хоть вой. А тут вон оно что…
Она кивнула на коробку. Один из щенков проснулся, завозился, ткнулся слепой мордочкой в бок брата и тоненько, жалобно пискнул. Собака-мать тут же подняла голову, но Вера уже присела рядом и осторожно, двумя пальцами, погладила щенка по голове.
Роман закончил перевязку, выпрямился, отряхнул колени.
— Тогда так. Собаку с лапой забираем в клинику на пару дней — понаблюдать. Щенков можете пока взять домой. Я дам смесь, соски, всё покажу.
— Ага, — кивнула Вера.
Через полчаса она сидела на заднем сиденье такси и держала на коленях коробку из-под бананов, устланную старым свитером Сони. Щенки спали, сбившись в кучу. Водитель косился в зеркало заднего вида, но ничего не говорил. По радио пел Океан Ельзи, Вера смотрела на огни ночного Львова за окном и чувствовала, что сердце больше не колотится. Более того — она вообще забыла о нём. Оно просто работало. Тихо, ровно и спокойно.
Дома она первым делом поставила коробку в коридоре, возле батареи, но потом передумала и перенесла в комнату, поближе к дивану. Заварила чай, налила в блюдце молока — для матери, когда та вернётся из клиники. Аптечный пузырёк с корвалолом так и остался лежать в сумочке. Непригодившийся.
Она набрала номер сестры в Черновцах.
— Леся, привіт. Знаешь, что у меня? Щенки. Четверо. И собака-мама. Представляешь?
В трубке повисла пауза. Потом сестра — сухим, трезвым голосом — спросила:
— Ти нічого не плутаєш? Іди тиск поміряй.
— Уже, — соврала Вера и улыбнулась в трубку. — Сто двадцать на восемьдесят.
Она ещё с полчаса сидела у коробки, смотрела на спящих щенков и думала о том, как завтра утром поедет в ветеринарную клинику проведать собаку, как купит в зоомагазине правильный корм и миски на подставке, как позвонит дочке в Польшу и скажет: «Слухай, Катрусю, я тепер не сама. У нас поповнення». Плащ так и висел в прихожей — мокрый, пахнущий псиной, — но Вера не торопилась его чистить.
