Этой ночью задняя дверь опять скрипнула. Я подумала — ветер. Потом услышала: по дереву кто-то скребёт. Не крыса. Когти. Такие, знаете, деловитые — раз, пауза, ещё раз. Я встала с кровати, нащупала тапки. В кухне горел ночник — я включаю его с осени, чтобы Кнопка не боялась.
Кнопка — это не я. Кнопка — это кошка, которая с сентября ела с моего крыльца и не давала к себе притронуться. А я смотрела на неё из-за занавески и притворялась, что мне всё равно.
На этот раз она не сидела у миски. Я открыла дверь — снаружи пахло мокрым каштаном и холодным дымом от соседской печки. Кнопка стояла на ступеньке, вся какая-то мокрая по брюху, и в зубах у неё что-то висело. Маленькое. Я сначала подумала — мышь принесла, было у неё такое в ноябре. Потом оно пискнуло.
Она переступила порог, прошла мимо меня и положила это на сложенную куртку, которую я забыла на табуретке у входа. Котёнок. Слепой. Тонкий хвостик дрожал. Кнопка лизнула его в лоб и села рядом.
И тут я поняла, что с этой ночи в моём доме не одна кошка, а две. Или больше. Потому что у Кнопки, похоже, были ещё детёныши там, откуда она пришла.
Всё началось в конце сентября. Я возвращалась из центра — ездила в аптеку на Соборной — и увидела у старого яблоневого сада за нашим забором тощую зверюгу. Она сидела на куче прелой листвы и смотрела, как я открываю калитку. Не убежала. Только уши прижала. Я поставила пакет на землю, вынула булку с изюмом, отломила половину и кинула ей. Она не двинулась. Я вошла во двор, оглянулась — она ела. Так оно и пошло: утром я выносила на крыльцо мисочку с кашей и тёплой водой, вечером — рыбные остатки. Кошка приходила, ела, исчезала в зарослях за сараем.
Лида Петровна, соседка слева, приметила это быстро. У неё во дворе три грядки и вечный порядок. Она встала между нашими заборами, сложила руки на животе и выдала: «Оксана, ты чего бродячих прикармливаешь? Они у меня всю рассаду перероют. Потом за ними с клещами не набегаешься». Я тогда ничего не ответила — просто закрыла калитку перед её носом. Ну, не перед носом, а вообще. Калитку.
К началу октября Кнопка, как я её назвала, уже подходила на два шага. Глаза, как пуговицы, шерсть дымчатая. И брюхо стало круглее. Я-то думала, отъелась. А ветеринар потом сказал — нет, там уже котята были. Спасибо, хоть не упрекнул.
Пятого числа она пропала. Я поставила миску — через два часа каша застыла, нетронутая. Думала, съела где-то на помойке. На следующий день то же. Потом ещё день. Я ходила к сараю, звала: «Кнопка, Кнопка», слушала, как в кустах возится соседский Дружок. На четвёртые сутки я уже не спала толком. Лида Петровна увидела меня у забора с фонариком и крикнула: «Чего ищешь? Может, сдохла уже. Так и лучше — не будет заразу таскать». Я не обернулась.
На пятый день я решила, что она больше не придёт. Представляла, как она рожает в каком-нибудь подвале, как котята замерзают. Налила себе чай, села к окну и уставилась на мокрый двор. Кружка остыла. Я её даже не пригубила.
А в три часа ночи в заднюю дверь начали скрестись.
Вот я и стою на кухне, смотрю на котёнка на своей куртке, а Кнопка уже не обращает на меня внимания — вся занята делом. Она ложится набок, подгребает котёнка лапой, и он, пища, тычется в неё. Я присела на корточки. Колени хрустнули. Господи, подумала, я её ждала, а она в это время таскала детей в зубах через колючий малинник.
Утром я позвонила в ветклинику на улице Гагарина. Там у меня знакомая — Оля, ассистент. Сказала, что нужна помощь с кошкой и котятами, что кошка принесла одного, но, скорее всего, есть ещё. Оля выдохнула в трубку и сказала: «Привози, разберёмся. Только сначала найди остальных, а то сосунцов разлучать нельзя».
Я надела резиновые сапоги, набросила старый дождевик и пошла за Кнопкой. Она уже успела выскользнуть обратно в дверь, пока я звонила. Я видела, как она идёт вдоль забора, к сараю. Движения у неё стали уверенные, никакой осторожности. Я держалась шагах в десяти. Сарай у меня старый, дверь держится на одной петле. Кнопка юркнула внутрь через щель. Я подошла, приподняла дверь. Внутри пахло сеном и мышиным помётом. И я услышала писк.
Там, в углу, под старым ящиком из-под картошки, на куче сухих листьев лежали ещё двое. Кнопка смотрела на меня, не мигая. Я не знала, что делать — не лезть же туда руками, вдруг бросит. Позвонила Оле. Та сказала: «Бери аккуратно, в перчатках. Мать рядом, не даст в обиду». Я сходила в дом за перчатками и старой наволочкой. Кнопка при этом сидела и смотрела, как я вытаскиваю её детей одного за другим. Она не зашипела. Только хвостом дёргала.
Всего оказалось трое. Слепые, пёстрые. Я перенесла их в дом, положила на старый плед в коробке из-под обуви. Кнопка пошла за мной, как будто всю жизнь со мной жила. Легла в коробку, подставила брюхо. Котята закопошились и затихли.
Через час я заказала в интернете переноску и лежанку. Переноска обошлась в четыреста двадцать гривен, лежанка — в триста пятьдесят. С доставкой в тот же вечер. Соседка в тот день не выходила — дождь лил как из ведра.
На следующий день я отпросилась с работы. Вызвала такси — ну, не выйдет же с коробкой на маршрутке. В «Белом клыке» нас ждали. Оля только покачала головой, когда я высыпала из коробки на смотровой стол это семейство. Врач, молодой парень с татуировкой на запястье, осмотрел всех четверых. Кнопку похвалил: «Мать-героиня, упитанная, молоко есть». Котята здоровые, только блох подцепить не успели. Потом спросил про паспорт. Я говорю: «Это была бездомная кошка». Он посмотрел на меня, потом на кошку, потом снова на меня. «Ну, теперь она ваша. Будем оформлять?» Я сказала: «Оформляйте». Он заполнил карту, вживил Кнопке чип, поставил прививку от бешенства и обработал всех от паразитов. Счёт вышел на две тысячи сто гривен. Я перевела с телефона.
Когда я вышла из клиники с коробкой и переноской, у калитки уже стояла Лида Петровна. Она, видно, караулила с самого утра. Увидела меня, упёрла руки в бока.
— Что, так и будешь с этой заразой носиться? Думала, ты умнее. У меня вот вчера опять грядки перерыты, а у тебя тут целый питомник!
Я не стала ничего объяснять. Поставила коробку на скамейку у забора. Достала из сумки синий ветеринарный паспорт, открыла страницу с отметкой о чипе и прививке. Протянула ей.
— Вот, — говорю. — Это не зараза, это мои кошки. Чип у неё, заплачено две тысячи сто гривен. Если что, вот номер. Больше не бродячие.
Лида Петровна взяла паспорт двумя пальцами, как дохлую мышь. Посмотрела на печать. Потом вернула мне.
— Две тысячи сто… — повторила она. И добавила тише: — Лучше бы забор починила.
Я забрала паспорт, подняла коробку и открыла калитку.
— Забор после дождей, — сказала я через плечо. — А кошек не трогайте.
Она ещё что-то хотела сказать, но я уже вошла во двор. Кнопка в коробке заворочалась, услышав, как скрипнула дверь. Я поставила коробку на крыльцо, села на ступеньки и выдохнула. По рукам ползла капля дождя. Или не дождя.
Вечером я разложила лежанку у батареи, а коробку с котятами поставила рядом. Кнопка устроилась на лежанке, вытянула лапы. Котята поползли к тёплому боку. Я сидела на полу и выбирала в телефоне, какие миски заказать — с подставкой или без. Пальцы у меня дрожали.
На столе стояла та самая кружка с недопитым смородиновым чаем. Я её вылила, налила свежего, сделала глоток. Чай уже не был холодным.
А со двора Лиды Петровны донёсся голос — она ругала Дружка за то, что тот опять перелез через забор и истоптал грядки. Дружок виновато тявкнул. Кнопка подняла голову, прислушалась. Я погладила её по голове. Она не отстранилась, но и не подставила спину — ей было не до меня, она кормила.
