МУЖ УМЕР, А Я ВСЁ ЕЩЁ ПОЛУЧАЛА ЕГО ПОЧТУ. В ДЕКАБРЕ ПРИШЛА РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ОТКРЫТКА ИЗ ГДАНЬСКА, ПОДПИСАННАЯ: «ТВОЯ ХАНЯ И НАШИ ВНУКИ». У НАС ДВОЕ ДЕТЕЙ И ЧЕТВЕРО ВНУКОВ — СРЕДИ НИХ НЕТ НИ ОДНОГО ИМЕНИ, КОТОРОЕ БЫЛО УКАЗАНО В ОТКРЫТКЕ.
На обложке была ёлка с блёстками.
Золотыми буквами было написано:
«Счастливого Рождества!»
Самая обычная открытка.
Такая, какую можно купить в любом книжном магазине или на почте.
Я перевернула её.
И прочитала текст, написанный аккуратным округлым почерком:
«Дорогой Тадик!
Мы думаем о тебе в эти праздники.
Аня успешно окончила школу.
Петеньке уже годик.
Ждём тебя.
Твоя Ханя и наши внуки».
Я стояла в прихожей.
В одной руке держала открытку.
В другой — пачку счетов.
И на мгновение подумала, что почтальон просто перепутал адрес.
Но адрес был наш.
Имя тоже.
Тадеуш Грибовский.
Мой муж.
Человек, который умер четыре месяца назад.
В августе.
После третьего инфаркта.
В машине скорой помощи, когда его везли с нашей дачи.
—
Я положила открытку на тумбочку.
Рядом с его ключами.
Они всё ещё лежали там.
Там, где он оставил их в последний раз.
Пошла на кухню.
Поставила чайник.
Руки так дрожали, что я просыпала чай мимо кружки.
Чёрные чаинки рассыпались по столешнице.
А в голове крутилась только одна фраза:
«Твоя Ханя и наши внуки».
Наши.
Не мои.
Наши.
—
Мы с Тадеушем прожили в браке тридцать четыре года.
Поженились в 1989 году.
Мне было двадцать четыре.
Ему — двадцать семь.
Он работал на железной дороге.
Сначала машинистом.
Потом диспетчером.
Затем снова машинистом после конфликта с начальством.
Я всю жизнь шила.
Сначала в ателье.
Потом дома.
Шторы.
Платья для праздников.
Костюмы для свадеб.
Половина города носила вещи, которые я сшила.
У нас было двое детей.
Кшиштоф.
И Кинга.
Кшиштоф жил в Эльблонге с женой и двумя сыновьями.
Кинга — в нашем городе, всего в нескольких улицах от меня.
С мужем и двумя дочерьми.
Четверо внуков.
Но ни одной Ани.
И ни одного Петеньки.
—
Тадеуш постоянно ездил в Гданьск.
И обратно.
По три-четыре раза в неделю.
Иногда оставался там на ночь.
Так складывался его график.
Он возвращался домой уставшим.
Пах машинным маслом и сигаретами.
Ужинал.
Смотрел новости.
И ложился спать.
Так прошли более тридцати лет.
Ничего необычного.
Ничего подозрительного.
—
В первую ночь после этой открытки я почти не спала.
Лежала в темноте.
В нашей спальне.
В нашей кровати.
Которая теперь принадлежала только мне.
Пыталась вспомнить хоть что-нибудь странное.
Какой-нибудь подозрительный звонок.
Какое-нибудь опоздание.
Какое-нибудь изменение в его поведении.
Но ничего.
Совершенно ничего.
Тадеуш был настолько предсказуемым человеком, что по его возвращениям домой можно было сверять часы.
—
На следующее утро я позвонила Кинге.
— Дочка, мне нужно тебя кое о чём спросить, — начала я и сразу почувствовала, как дрожит голос. — Папа когда-нибудь рассказывал тебе о какой-нибудь женщине из Гданьска?
Тишина.
— Мама, о чём ты говоришь? — удивилась Кинга. — Папа? О женщине?
— Пришла открытка.
— Какая открытка?
— Рождественская. Подписана: «Твоя Ханя и наши внуки».
Кинга приехала через полчаса.
Трижды перечитала открытку.
Перевернула её.
Осмотрела.
Но конверта не было.
Только почтовый штемпель Гданьска.
И больше ничего.
— Мама, это какая-то ошибка, — сказала она.
Но я видела, что сама в это не верит.
Потому что адрес был правильным.
Имя тоже.
И это «Тадик».
Так к нему обращались только очень близкие люди.
—
Три дня я ничего не делала.
Работала.
Шила.
Заказы ждать не могли.
Но строчки получались кривыми.
Приходилось распарывать и переделывать.
На четвёртый день я открыла ящик в прихожей.
Тот самый, где Тадеуш хранил свои документы.
Я никогда туда не заглядывала.
Зачем?
Он оплачивал счета.
Решал все официальные вопросы.
У меня были свои ящики.
У него — свои.
Так мы жили.
Под старыми страховыми полисами лежал конверт.
Внутри были три фотографии.
На первой — молодая женщина с ребёнком на руках.
Лето.
Многоэтажный дом.
На заднем плане старенький жёлтый автомобиль.
На обратной стороне карандашом было написано:
«Ханя и Марта. 1996 год».
И тогда впервые в жизни я почувствовала, что человек, с которым я прожила тридцать четыре года, возможно, жил ещё одной жизнью.
Жизнью, о которой я не знала абсолютно ничего.