Я разношу почту в этом доме на Русановке пятый год, и почтовый ящик квартиры сорок два всегда узнаю по запаху — там пахнет свежемолотым кофе даже через щель для писем, потому что хозяйка, Галина Остаповна, каждое утро варит его в старой турке на две персоны. На одну она уже не варит — привычка осталась с тех пор, как муж умер, а сын живёт на другом конце города.
Я знаю про неё больше, чем положено знать почтальону. Просто в подъезде без лифта поневоле становишься свидетелем чужой жизни: слышишь через открытую дверь, здороваешься на лестнице, замечаешь, кто давно не выносил мусор.
В тот вторник, в конце марта, я поднимался с квитанциями за газ и услышал, как она разговаривает по телефону — дверь была приоткрыта, наверное, проветривала после готовки. Голос у неё был не такой, каким она обычно спрашивает меня, нет ли открытки от внучки из Львова.
— Прости, сынок… я знаю, ты занят, — говорила она в трубку, и я нарочно задержался у соседней двери, будто искал нужную квартиру в списке.
Дальше она сказала что-то про банку — не смогла открыть банку кабачковой икры, две недели простояла закрытой в холодильнике, потому что крышку заклинило. Справилась сама, в итоге, обмотав полотенцем и стукнув о край стола. Но перед этим два дня набирала сына и вешала трубку, не дожидаясь ответа.
Я оставил квитанцию в ящике и пошёл дальше по этажам, а в голове застряло это её «прости, что беспокою» — так, наверное, извиняются перед начальником за опоздание, а не перед собственным ребёнком.
Через неделю я снова поднимался к ней — в этот раз с извещением на посылку, что-то из аптеки, заказанное через интернет. Дверь была открыта настежь, а на кухне сидел мужчина лет сорока пяти, в костюме, будто прямо с работы, галстук уже съехал набок. Перед ним на столе стояла банка с томатной пастой, открытая, а рядом — начатый чай в двух чашках.
Он не сразу меня заметил. Говорил тихо, но я услышал обрывок:
— Мама, ты никогда не должна извиняться за то, что тебе нужна моя помощь.
Она сидела напротив, руки держала на коленях, и я впервые видел её без обычной прямой спины — сгорбилась как-то по-особому, будто хотела занять меньше места за столом.
Я постучал по косяку, отдал извещение, она поблагодарила меня привычно вежливо, спросила про погоду — у неё это тоже привычка, спрашивать про погоду у почтальона. А он на меня даже не взглянул, весь был там, в этом разговоре, который явно начался задолго до меня.
Уходя, я слышал, как она сказала про сваху — соседку с четвёртого, которая до сих пор не сняла с балкона новогоднюю гирлянду, хотя на дворе конец марта. И оба засмеялись, и в этом смехе было что-то настоящее, не вежливое.
Дальше я по своим делам пошёл, разносить остальные ящики, а когда возвращался вниз минут через сорок, дверь сорок второй была уже закрыта, но из-за неё доносился запах жареной картошки — не той быстрой яичницы на одного, которую она обычно готовит, а полноценного ужина на двоих, с луком и салом, как готовят, когда есть кому подавать на стол.
С той весны что-то в доме изменилось — не сразу, постепенно. По воскресеньям около полудня у подъезда стал появляться серый «Шкода Октавия», сын приезжал каждую неделю, иногда с пакетами из супермаркета, иногда с пустыми руками. Один раз я видел, как он тащил тяжёлую сумку с базара — той самой, знакомой мне сумкой, только теперь нёс её не она, а он.
А ещё через месяц Галина Остаповна попросила меня разбудить домофон — старый барахлил, звонок было плохо слышно на кухне. Я объяснил, что это не по моей части, но она всё равно рассказала, зачем ей это нужно: чтобы точно услышать, когда сын нажмёт кнопку в воскресенье в двенадцать.
В последний раз я видел её этим летом, в июле, она стояла у окна на кухне — то самое окно выходит прямо на парковку — и смотрела, как серая «Шкода» выезжает со двора. Стояла, пока машина не свернула за угол дома с продуктовым магазином, и только потом отошла от подоконника.
Я как раз шёл мимо с последней в тот день пачкой писем, и через открытую форточку услышал, как она напевает что-то себе под нос, моя посуду. Две чашки, одну тарелку — нет, две тарелки. Он, видно, уже пообедал перед отъездом.
Больше я туда с плохими новостями не поднимаюсь — только письма да изредка посылки, и каждый раз в подъезде пахнет кофе на двоих.
