Тарелка с блинчиками остывала на столе третий день подряд — вернее, каждый вечер появлялась новая, а старую Марина забирала недоеденной. Дочь редко доедала, когда нервничала. А нервничала она с той минуты, как в квартире на Троещине поселился Игорь.
— Пять тысяч восемьсот, — сказал он, не отрываясь от квитанций. Разложил их веером, будто карты в пасьянсе, и постучал ногтем по одной. — Вода. Обе — горячая, холодная. Это ненормально, Марина. Нас трое, а расход как в прачечной на Лукьяновке.
Марина вытирала руки полотенцем и молчала. С Игорем она встречалась почти три года, вместе жили — полтора. Он работал начальником отдела снабжения на мебельной фабрике, умел разговаривать с сантехниками и электриками так, что те слушались с первого слова, и когда переехал к ней в двушку на проспекте Бажана, казалось: наконец-то рядом надёжный человек.
— Соня после музыкалки моется, — сказала Марина. — Обычное дело для двенадцатилетней.
— Обычное — сорок минут под водой с колонками на полную громкость, — Игорь снял очки, протёр линзу о край футболки. — Это уже не гигиена. Это неуважение к бюджету семьи.
Полгода назад в его жизни появилась охота. Не рыбалка — именно охота, с полным арсеналом: сначала один длинный чехол в прихожей, потом манок на утку с фирменным звуком, потом термобельё, за которое он выложил три тысячи гривен и с гордостью показывал чек. Кабинет свой — то есть угол на балконе — он уже забил под завязку: патронташи, ножи в кожаных ножнах, коробки с гильзами, разложенные по калибру.
Соня в это время сидела в своей комнате — двенадцать квадратов, самая светлая в квартире, окно на восток, по утрам солнце прямо на подоконник, где она держала кактус, подаренный отцом ещё до развода.
В тот вечер, когда всё случилось, за окном моросил типичный киевский октябрьский дождь, а по телевизору на кухне в фоновом режиме бубнил канал с прогнозом погоды — Игорь любил держать его включённым, "чтобы знать, что завтра надевать на выезд".
— Присядь, — сказал он, доставая телефон. — Разговор есть.
На экране — сайт лицея-интерната где-то под Белой Церковью. Фотографии детей с блокнотами у мольбертов, сосны, аккуратные корпуса.
— Художественная школа-интернат. Пятидневка. Отзывы отличные, — Игорь говорил ровно, будто зачитывал служебную записку. — Педагоги профессиональные, не как в вашей студии в подвале на Позняках. Соне там будет лучше.
— Ты предлагаешь отдать мою дочь? За сто двадцать километров от дома?
— Я предлагаю оптимизацию, — он не отвёл взгляда. — Смотри объективно: сейчас квартира как проходной двор. Ребёнок занимает лучшую комнату. Двенадцать метров. Ради чего? Чтобы там бардак разводить и мне хамить?
Марина молчала, а он поднялся и начал ходить вдоль стола, заложив руки за спину.
— Я всё посчитал. Обучение платное, да. Но если сложить расходы на её еду здесь, воду, свет — выходит примерно так на так. Зато комната освободится.
— И что там будет?
— Кабинет, — без запинки ответил он. — Мне нужно место для работы и хранения снаряжения. Балкон промерзает, оптика от перепадов температуры портится. А вдоль этой стены отлично встанет оружейный сейф и стеллаж под снасти для подлёдной рыбалки, я туда тоже собираюсь этой зимой.
Марина медленно опустила взгляд на телефон, потом снова на него.
— Ты уже комнату мерил?
Игорь чуть замялся — на секунду, не больше.
— Прикинул на глаз. Рулетку брал вчера, пока Соня в школе была. Так что размеры знаю точно.
Вот тут что-то в Марине оборвалось окончательно — не крик, не слёзы, а какая-то тихая, окончательная ясность. Она вспомнила, как две недели назад заметила у себя в спальне странный запах — оружейное масло, им был пропитан весь балкон, и она думала, что это временно, что перетерпится. Не перетерпелось.
— Значит, так, — сказала она, вставая. — Либо Соня едет в интернат, либо я вообще умываю руки, — Игорь развёл ладонями, будто предлагал компромисс. — Я больше не собираюсь мириться с этим детским эгоизмом под своей крышей.
— Понятно, — сказала Марина. И вышла из кухни.
Она прошла мимо комнаты дочери — дверь была прикрыта, из-за неё доносилась приглушённая музыка, — и толкнула балконную дверь. Здесь царствовал Игорь: оружейный шкаф с замком, стойка с удилищами для зимней рыбалки, коробки с патронами, разложенные по цвету коробок — по маркам, будто в аптеке.
Марина открыла нижний ящик хозяйственного шкафчика. Там лежали строительные мешки, сто двадцать литров, чёрные, плотные — покупала весной, когда меняли окна. Оторвала один, встряхнула.
Взяла коробку с патронами — ту самую, за которую Игорь недавно торговался на рынке "Юность" и хвастался, что сбил цену на четыреста гривен. Открыла, перевернула над мешком. Гильзы застучали о дно с сухим металлическим звуком.
— Ты что творишь?!
Игорь ворвался на балкон, чуть не сбив с петель москитную сетку.
— Отойди от моих вещей!
Марина не ответила. Сняла со стойки зимнюю удочку, сунула в мешок целиком — леска зацепилась, она дёрнула сильнее. Следом вторую.
— Ты с ума сошла! Ты знаешь, сколько это стоит?! Я в эту квартиру вкладывался, я проводку менял, интернет на год вперёд заплатил!
— А я плачу за квартиру одиннадцать лет, — сказала Марина, туго стягивая завязки на мешке. — С момента, как купила её в рассрочку у застройщика на Виноградаре.
Она достала телефон, открыла приложение грузового такси — установила ещё летом, когда родители просили перевезти старый шифоньер на дачу под Обуховом, да так и не собрались.
— Кому звонишь?
— Машина будет через десять минут. Всё вынесешь сам.
— Ты серьёзно? — Игорь попытался усмехнуться, но вышло криво. — Из-за капризов малолетки семью рушишь? Да кому ты нужна в сорок два, ещё с ребёнком на шее? Одна коммуналку не потянешь!
— Потяну, — Марина завязала второй мешок и подтолкнула его ногой к двери. — И воду теперь точно экономить будем.
Телефон завибрировал.
— Приехала. Белый "Мерседес Спринтер", возле третьего подъезда. Бесплатное ожидание пять минут, дальше — простой за твой счёт.
Игорь смотрел на два чёрных мешка так, будто видел их впервые — всё, что копилось полгода, вдруг оказалось грудой хлама, которую нужно вытащить своими руками. Он открыл рот — видимо, чтобы сказать что-то ещё, привычно язвительное, — но осёкся. Подхватил мешки, боком протиснулся в прихожую, впопыхах сунул ноги в ботинки, не завязывая шнурки.
Дверь хлопнула. Лифт загудел за стеной.
Через две недели Марина сидела на той же кухне. Блинчики на этот раз доели полностью — Соня уплетала за обе щёки и рассказывала про новую преподавательницу композиции, которая разрешает писать акварелью прямо на уроке, а не только карандашом.
За окном моросил обычный киевский дождь, по телевизору всё так же бубнил прогноз погоды, только его теперь никто специально не включал — просто работал в фоне, как раньше.
Марина слушала дочь, подперев щёку ладонью, и посматривала на пустой балкон, где раньше стоял оружейный шкаф. Она уже отнесла документы на квартиру в нотариальную контору на Дегтярёвской — переписывать ничего не требовалось, жильё и так было полностью её, но она заказала свежую выписку из реестра, на всякий случай, чтобы больше никто и никогда не мерил рулеткой комнату её дочери.
Соня доела последний блинчик, отодвинула тарелку и спросила:
— Мам, а кактус мой на подоконник переставим? Он там на солнце лучше растёт.
— Переставим, — сказала Марина.
