Ирина вернулась в семь вечера. В подъезде пахло жареной капустой, у третьей квартиры снова валялся пакет с мусором — соседка так и не выучила расписание вывоза. На четвёртом этаже горела одна тусклая лампочка, вторая мигала, но до конца не загоралась. Ирина вставила ключ в замок, дверь поддалась, и сразу из комнаты Кати донеслось: скрипка. Катя повторяла один и тот же такт уже, наверное, двадцать минут. Вжик-вжик — стоп. Вжик-вжик — стоп.
Ирина повесила пальто, сняла ботинки. Прошла в коридор. И замерла.
В комнате дочери стоял Сергей. Он держал в руке лазерный дальномер — маленький серый прямоугольник с красной точкой. Навёл его на стену, нажал кнопку. Пискнуло. Он что-то записал в тетрадь. Потом навёл на другую стену.
— Ты чего здесь? — спросила Ирина.
Он не обернулся.
— Считаю.
— Что считаешь?
Сергей опустил дальномер. Катя в этот момент взяла паузу, скрипка замолчала. Из-за двери слышалось, как она листает ноты.
— Двенадцать квадратов, — сказал Сергей. — Если убрать кровать к северной стене, а шкаф к восточной, получится идеальный коридор для звука. Ты не поверишь: ровно три метра шестьдесят сантиметров. Я смогу поставить колонки без фазовых искажений.
Ирина всё ещё не понимала.
— Какие колонки? В комнате Кати?
Сергей наконец повернулся. Он был в её фартуке — синем, с вышитым петухом. Ирина купила его на ярмарке в Диканьке за девяносто гривен. Сергей ткнул дальномером в сторону окна.
— Я же тебе говорил: винилу нужно пространство. Настоящая акустика не терпит углов. А комната Кати — самая правильная по пропорциям. Я сделаю здесь прослушечную.
Ирина оперлась о дверной косяк. В руке всё ещё держала пакет из «АТБ». Из него подтекало что-то липкое — видимо, раздавился йогурт. Она перехватила пакет другой рукой.
— А Катя где будет?
— В интернате при областной музыкальной школе. — Сергей убрал дальномер в карман фартука. — Я тебе уже неделю рассказываю. Там педагог по классу скрипки из Харькова, дипломы, концерты. Ей будет только лучше. Она же хочет в консерваторию. А тут она играет в подушку, чтобы не мешать мне. Неправильно это.
Ирина поставила пакет на пол. Пакет накренился и упал. Из него выкатились две луковицы. Она не подняла.
— А мне ты что предлагаешь? — спросила она.
— Тебе — спокойствие. Не будет этого пиления по утрам. Не будет споров из-за репетиций. Смотри, я всё расписал. — Он вынул из заднего кармана джинсов блокнот и раскрыл его. — Пансионат стоит десять тысяч в месяц. Если сложить расходы на её еду, свет, воду, пока она здесь, получится почти столько же. А если посчитать нервы — вообще выгодно.
Ирина смотрела на его руки. Он держал блокнот так, будто читал лекцию. В прихожей зазвонил домофон. Голос из динамика прохрипел: «Соседи, откройте, я ключи потерял». Ирина не пошевелилась. Сергей сам шагнул к двери, нажал кнопку, коротко бросил в динамик: «Открываю».
— Ты серьёзно? — Ирина не узнала свой голос. Он был тише, чем обычно. — Ты хочешь сдать мою дочь в интернат, чтобы поставить в её комнате колонки?
Сергей вернулся. Он убрал блокнот. Взял Ирину за запястье. Рука у него была холодная, с металлическим запахом от катушек.
— Ира, ну ты чего? Не сдать, а устроить. Это учебное заведение, а не тюрьма. Пятидневка. На выходные будет приезжать. А если её увлечёт, может, и по выходным останется. У них там ансамбль, оркестр. Ей будет интереснее, чем с нами.
— А ты в это время займёшь её комнату под пластинки, — сказала Ирина.
Сергей выпустил её руку. Во дворе залаял соседский пёс — тот самый, с первого этажа, которого хозяйка звала Маркизом, хотя на этой кличке настоял именно Сергей: настоящее имя пса было Бублик, но Сергею оно казалось несолидным, и он полгода переучивал соседку звать пса на новый лад. Сейчас, услышав этот лай, Ирина вдруг подумала, что вот так же Сергей переучивал и её саму — потихоньку, по имени, по привычке, по комнате.
— Я это делаю для нас, — сказал Сергей. — Мне нужно пространство. Ты же видишь, во что превратилась лоджия. Там сыро, пластинки деформируются. У меня редкая коллекция, Ира. Пинк Флойд, первый пресс, я три года его искал, сорок тысяч гривен отдал перекупщику на Троещине. Ему нужна стабильная влажность. А ты хочешь, чтобы я держал это в кладовке с твоими банками.
Ирина перевела дух. Она почувствовала, как в горле встаёт что-то горячее. Но не слёзы. Она за последний год разучилась плакать. Это было похоже на закипающий чайник: хочется свистеть, а не рыдать.
— А мне и Кате нужно пространство, — сказала она. — И мы вынуждены слушать твой винил каждый вечер, потому что у тебя нет наушников.
— Я слушаю на ламповом усилителе. В наушниках это не то. Ты не понимаешь в тракте.
— А ты не понимаешь в детях.
Сергей снял фартук, повесил его на спинку стула. За окном проехала маршрутка, из неё донеслась реклама: «Грузоперевозки Полтава. Дёшево. Быстро. Круглосуточно». Ирина проводила её взглядом. И в этот момент поняла, что не будет больше терпеть.
Она развернулась и пошла в лоджию.
Там стояли стеллажи. Пять полок. На них в чёрных конвертах лежали пластинки. Ровно, по алфавиту. Под стеллажом — проигрыватель на пробковой подложке. На стене висели полки для усилителя, у стены — коробки с кабелями. Ирина открыла дверцу, где стояли пакеты для строительного мусора. Осталось с прошлого ремонта, зелёные, плотные. Она оторвала один.
— Ты что задумала? — Сергей вошёл следом.
Ирина не ответила. Она потянулась к верхней полке, где стояли редкие издания. Рука дотянулась до конверта с надписью «Пинк Флойд, первый пресс». Она стянула его. Сергей вскрикнул:
— Осторожно! Это же оригинал!
Она вынула пластинку из конверта, подержала на весу, будто проверяя вес.
— Сорок тысяч, — сказала она. — А сколько твоя дочь платит за то, что боится дома играть? Вот ты, Серёжа, каждую субботу ездишь на барахолку за новыми конвертами. А Катя в это время сидит в наушниках и слушает метроном, потому что ты сказал: «Твой скрип — это не музыка, а ультразвуковая чистка».
Она сунула пластинку в мешок. Потом вторую. Третью. Сергей бросился к стеллажу, но Ирина встала между ним и полками. Она не дралась. Просто стояла. А он, взрослый мужик с катушками и дальномерами, наткнулся на её плечо и отступил. Потому что Ирина была, как стена из прошлой жизни.
— Не смей трогать мою коллекцию! — заорал Сергей. — Я в эту квартиру душу вложил! Я кухню перекрасил! Я за тебя домофон дважды оплатил!
Ирина взяла с нижней полки стопку пластинок. Сняла с подставки усилитель. Тот был тяжёлый, килограммов двенадцать. Она не бросила его. Она аккуратно положила его в мешок. Пластинки — сверху. Затем взяла с полки кабель, колонки. Всё, до чего дотянулась, отправилось в зелёные пакеты.
— Курьер будет через десять минут, — сказала Ирина. Она достала из кармана телефон, открыла приложение грузового такси. — Перевези всё в гараж твоего дружка Кости. Или в «Эпицентр» сдай. Мне без разницы. Но из этой квартиры ты сегодня уйдёшь.
Сергей застыл. Не шевелился. Впервые он не спорил. Ирина не видела в его глазах ничего, кроме цифр, которые он, кажется, уже считал: во сколько обойдётся переезд, куда девать колонки, как выжить без винила.
— Ты ненормальная, — сказал он наконец. — Из-за девчонки, которая тебя через пять лет забудет, ты выгоняешь мужика?
— Из-за девчонки, которая за пять лет не забыла ни одной ноты, — поправила Ирина. — И которая из-за тебя сжалась в комок.
Сергей вышел с лоджии. Он не пошёл в коридор. Он пошёл в комнату Кати. Ирина не остановила. Она всё ещё стояла с телефоном в руке. Из приложения пиликнула смс: «Машина назначена. Белый Renault Kangoo. Будет через 8 минут. Ожидание — 3 минуты бесплатно».
В комнате дочери Сергей взял с подоконника стопку нот и положил на кровать. Потом открыл шкаф, вынул из него коробку с пледами. Ирина слышала, как он что-то бормочет. Что-то про то, что девочке полезно пожить в коллективе, что она избалованная. Но голос его был уже не уверенный. Он не ждал, что Ирина ответит.
Через несколько минут раздался звонок. Ирина открыла. На пороге стоял курьер в синей ветровке. У него был усталый вид, в руке зажат телефон с навигатором.
— Грузим? — спросил он.
— Сейчас, — Ирина пошла в лоджию и вытащила в прихожую два пакета. Потом третий, с усилителем. Сергей стоял у окна и смотрел, как она это делает. Курьер помог вынести. Уложили в багажник. Ирина прошла на кухню, открыла ящик, где лежали документы. Из папки с коммунальными квитанциями вынула квитанцию за последний месяц. Написала на обороте: «Оплачено мной 11 марта. Забери с собой». Положила в карман Сергею.
— Ты что, серьёзно? — переспросил он в третий раз.
— В машине лежат твои вещи. Ещё три стойки для винила забери утром. Я сменю замок. Домофон я тебе заблокировала.
Сергей взял с полки рюкзак, сгрёб в него ноутбук, зарядку, тетрадь с расчётами. Потом подошёл к двери. Ирина стояла на пороге. Она не сдвинулась. Он обошёл её боком и вышел. Дверь хлопнула. В подъезде зашумел лифт. Ирина прислушалась: этажи отсчитывались какими-то мягкими щелчками. Потом всё стихло.
На кухне закипел чайник. Ирина сняла его с плиты, налила воду в две чашки — свою и Катину, с отбитой ручкой, которую дочь не разрешала выбрасывать. Из комнаты донёсся звук: Катя снова взяла скрипку. Но играла не тот заезженный такт. Она вела смычком по всей длине струны, широко, во весь голос инструмента — так, как раньше играла только с закрытой дверью и в наушниках, если приходилось заниматься при Сергее.
Ирина оставила чашки на столе и подошла к комнате дочери. Дверь была приоткрыта. Катя стояла посреди комнаты — той самой, которую час назад измеряли дальномером, — и играла с открытыми глазами, глядя прямо перед собой, а не в ноты. Мелодия была простая, гаммы, но звучала она так, будто дочь наконец вспомнила, что инструмент можно не прятать.
Ирина не вошла. Остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку.
Катя доиграла до конца, опустила смычок и, не оборачиваясь, спросила:
— Он теперь совсем не вернётся?
— Совсем, — сказала Ирина.
Катя кивнула своим мыслям, положила скрипку на кровать и подошла к окну. Постояла там, глядя во двор, где под фонарём соседка гладила пса — того самого, которого весь дом теперь по привычке звал Маркизом, хотя в паспорте у него значился Бублик.
— А комната правда двенадцать квадратов? — спросила Катя.
— Правда.
— Хорошая комната, — сказала дочь. Взяла скрипку снова, подошла к столу, где лежали ноты, и, не закрывая дверь, начала играть заново — тот же такт, что мучил её двадцать минут назад. На этот раз он получился с первого раза.
Ирина вернулась на кухню, налила себе чай в надтреснутую чашку и села так, чтобы видеть через коридор приоткрытую дверь Катиной комнаты. Скрипка звучала громко, ровно, без пауз. И впервые за долгое время в этом звуке не было страха — только упрямая, почти взрослая уверенность девочки, которая наконец играла для себя, а не для того, чтобы никому не мешать.
