Богдану сорок семь, и он давно привык, что по утрам первым делом нужно не кофе варить, а разминать шею. Пять минут — и только потом можно вставать. Иначе целый день голова будет как чужая.
В тот вечер он сидел на кухне в своей львовской квартире, пил чай с чабрецом и листал Instagram. За окном шуршал ноябрьский дождь, где-то на шестом этаже лаяла собака, а батарея тихо пощёлкивала, будто отсчитывала секунды. Богдан уже собирался выключить телефон, когда увидел уведомление.
Новое сообщение в директ.
От девушки. Лет двадцати пяти, не больше. Аватарка — фото в пол-лица на фоне заката. Подпись: «Кира, Харьков».
Он хмыкнул. За последние полгода это было третье подобное сообщение. Видимо, седина в висках и спокойный взгляд на фотографии делали своё дело — какая-то определённая категория девушек находила в этом особый шарм.
«Привет. Увидела ваш комментарий под постом о джазе. Вы очень интересно пишете. Давайте познакомимся?»
Богдан отхлебнул чай. Чай был уже едва тёплый, но вставать не хотелось. Он ответил.
Слово за слово — завязался разговор. Кира оказалась разговорчивой, весёлой, пересылала гифки с котами и задавала вопросы, которые обычно задают люди, которым действительно интересно. О книгах, о путешествиях, о том, какой фильм он смотрел последним.
А потом она написала то, что Богдан уже ожидал услышать.
«Сколько тебе лет? Ты очень привлекательный мужчина.»
Он ответил честно.
В переписке повисла пауза. А затем — ещё одно сообщение.
«Я люблю мужчин постарше. С ними интереснее.»
И следом:
«Можем поговорить на взрослые темы?»
Богдан отложил телефон и посмотрел на своё отражение в тёмном оконном стекле. Седина на висках, морщины в уголках глаз, лёгкая сутулость от многолетней работы за ноутбуком. Взрослые темы. Он усмехнулся.
«Можем, — написал он. — Спрашивай.»
Она прислала смайлик и что-то игривое про то, чтобы он начинал первым.
И Богдан начал.
Он рассказал ей, что в прошлом году потратил три тысячи гривен на визит к стоматологу — старые пломбы решили, что им пора на пенсию. Что теперь боится не темноты и не одиночества, а счета из клиники.
Рассказал, что его давление скачет так, будто играет в рулетку. Утром сто двадцать на восемьдесят — красавец. К обеду — сто пятьдесят на девяносто пять, и виски сжимает невидимыми тисками. А к вечеру опять норма. Почему? А кто ж его знает. Организм — штука загадочная.
Что позвоночник его ненавидит. Причём взаимно. Что после сорока пяти он открыл для себя удивительный мир ортопедических матрасов и теперь может обсуждать жёсткость кокосовой койры с той же страстью, с какой в двадцать лет обсуждал альбомы Pink Floyd.
Что у него есть заначка. Не на чёрный день, не на новую машину. Заначка на врачей. Отдельный счёт в моно-банке, куда он каждый месяц откладывает полторы тысячи. Потому что в этом возрасте поход к доктору — уже не случайность, а статья семейного бюджета.
Что его лучший друг теперь — гастроэнтеролог Игорь Степанович из поликлиники на Городецькой. Что он знает его телефон наизусть, а Игорь Степанович знает наизусть все его анализы за последние три года.
Что очки для чтения у него теперь в каждой комнате. Одни на кухне, возле подоконника. Вторые в спальне, на тумбочке. Третьи в рюкзаке, с собой. Потому что без них меню в ресторане превращается в шифровку из фильма про шпионов.
Что он забывает, зачем пришёл в комнату. Вот только что была мысль — и нет её. Испарилась. Как будто кто-то щёлкает выключателем в голове. Стоишь посреди коридора, смотришь на дверной косяк и пытаешься вспомнить, куда шёл. А косяк не подсказывает.
Что иногда ночью просыпается от того, что немеет рука. Лежит, ждёт, пока отойдёт. Смотрит в потолок и думает: «Ну вот, сегодня левая, завтра правая». А потом переворачивается на другой бок — и ещё час не может уснуть, потому что в голову лезут мысли про незакрытый кредит и то, что надо бы поменять резину на зимнюю.
Что когда ему было двадцать пять, он мог съесть шаурму в три часа ночи и запить её пивом. А теперь, если он поужинает позже восьми вечера, то до полуночи будет вести мысленный диалог с собственной поджелудочной. И поджелудочная в этом диалоге всегда побеждает.
Что в дождливую погоду у него ноет старый перелом. В колене. Футбольная травма тысяча девятьсот девяносто девятого года. Он тогда играл за институтскую сборную, хотел стать профессионалом. А теперь это колено предсказывает осадки точнее, чем сайт Укргидрометцентра.
Богдан писал и почти не замечал, что улыбается. Не той улыбкой, с которой рассказывают байки в компании, а другой — тихой, внутренней: так улыбаются, когда говорят чистую правду и от этого становится легче дышать.
Он рассказал про свою коллекцию. Не монет, не марок. Коллекцию таблеток на прикроватной тумбочке. От давления, от головы, для сна, для сердца, витамины — целый парад блистеров. Каждое утро он выстраивает их в ряд и принимает по расписанию, как послушный пенсионер.
Рассказал, что начал ценить тишину. Что если раньше ему нужна была музыка, шум, движение, то теперь лучший вечер — это когда никто не звонит, не пишет, не требует внимания. Сидишь в кресле, читаешь бумажную книгу, на подлокотнике чашка с чаем, а где-то на кухне мурлычет кот.
Кот, кстати, появился случайно. Три года назад соседка попросила приютить на пару дней — и пропала. Кот остался. Назвал Бубликом, и теперь Бублик — единственное существо, которое имеет право будить его в шесть утра и оставаться безнаказанным.
Он написал и про это тоже.
А потом остановился. Посмотрел на экран. Сообщения ушли — штук пятнадцать, одно за другим. Он даже не заметил, как увлёкся.
Ответа не было.
Минута. Вторая. Пятая.
Он допил чай, сходил на балкон покурить. Вернулся — на экране пусто.
Зашёл в директ, чтобы проверить.
А сообщения не доставлены. И профиль не открывается.
Кира его заблокировала.
Богдан стоял возле окна с телефоном в руке и смотрел на мокрую крышу трамвайной остановки. Там, внизу, светофор перемигивался зелёным, женщина с пакетами из «Сильпо» бежала через дорогу, парень в наушниках ждал трамвай номер шесть.
Он рассмеялся — коротко, одними уголками губ.
— Вот так взрослые темы, — сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, и положил телефон на подоконник.
Включил чайник — уже в четвёртый раз за вечер. Налил себе новую кружку, с лимоном на этот раз, и сел обратно в кресло. Бублик тут же запрыгнул на колени — на то самое колено, которое предсказывало дождь.
За окном зажглись фонари. В соседней квартире кто-то включил телевизор — слышно было, как идёт вечерний выпуск новостей. Кажется, опять про тарифы.
Он почесал кота за ухом. Тот заурчал на частоте, напоминающей старый холодильник.
Богдан отхлебнул чай, поставил кружку на подлокотник и вытянул ноги к батарее.
Завтра точно будет дождь. Колено не обманет.
