Я стояла у гардероба Полтавского медуниверситета, прижимая к груди конверт, а мимо меня текла толпа родителей с букетами и воздушными шариками. Кто-то фотографировался у фонтана перед корпусом. Пахло пролитым шампанским и духами — тем самым парфюмом, что я подарила Максиму на прошлый Новый год, потому что экономила на всём остальном.
Меня зовут Оксана. Мне тридцать один. Восемь лет назад мы с Максимом сидели за одной партой на первом курсе — оба хотели стать врачами, оба зубрили анатомию до трёх ночи, делили один учебник на двоих, потому что второй был не по карману. Я помню, как мы спорили о строении сердца в university кафе за чашкой растворимого кофе, и мне казалось — вот оно, моё будущее, вот человек, с которым я состарюсь.
А потом у его семьи прогорел бизнес. Отец Максима держал небольшой автосервис в Кременчуге, и когда завод-поставщик обанкротился, всё посыпалось за полгода. Максим пришёл ко мне вечером — помню, дождь лил так, что пришлось идти под одним зонтом от остановки, — и сказал, что забирает документы, что оплачивать контракт больше нечем.
Я не спала ту ночь. А утром пошла в деканат и написала заявление на отчисление.
— Одного врача в семье хватит, — сказала я ему тогда, стоя на кухне съёмной однушки на Огородной, где обои отходили от угла и мы затыкали щель под дверью старым полотенцем зимой. — Я устроюсь на работу. Ты доучишься.
Он плакал. Обещал, что это временно, что как только получит диплом — мы вместе откроем частную практику, купим квартиру, наконец заведём того самого рыжего кота, о котором я мечтала с детства. Я в это верила так, как верят в молитву перед операцией.
Следующие шесть лет я работала кассиршей в супермаркете «Фора» с восьми утра, а по вечерам администратором в частной стоматологии на проспекте Первомайском. Домой приходила в одиннадцать, разогревала гречку с прошлого дня, проверяла, поел ли Максим, стирала его белые рубашки для практики в больнице. Соседка тётя Валя, у которой во дворе жил облезлый пёс по кличке Байрон, всегда оставляла для меня свет на лестничной клетке — говорила, чтобы «дивчина не спотыкалась в темноте после смены».
Мы поженились через год после того, как я бросила учёбу. Свадьба была скромная — кафе на двадцать человек, платье, взятое напрокат у подруги. Мама плакала не от радости, а тихо спрашивала: «Оксана, а ты точно везёшь его на себе не зря?» Я отмахивалась.
Экзамены Максима я знала наизусть лучше, чем свои собственные когда-то. Каждую пересдачу переживала, как свою. И вот — интернатура позади, распределение получено, и наступил день выпуска.
Актовый зал университета был забит до отказа. Я сидела в третьем ряду, купила букет пионов — самых обычных, розовых, других не было в переходе у метро в это время года, — и ждала, когда назовут его фамилию. Назвали. Максим вышел на сцену в мантии, получил диплом, улыбнулся куда-то в зал — не мне, куда-то поверх голов.
После церемонии он подошёл. В руках у него был плотный белый конверт. Я решила — сюрприз, может, билеты в Карпаты, о которых мы говорили ещё три года назад и так и не съездили. Улыбнулась, потянулась обнять.
Он вложил конверт мне в руки и произнёс ровно, будто читал протокол:
— Оксана, я подаю на развод. Документы уже там. Мне жаль, но я вырос из этой жизни.
И ушёл. Просто развернулся и пошёл к группе однокурсников, которые уже открывали шампанское у выхода.
Я осталась стоять с букетом пионов в одной руке и конвертом в другой. Люди обходили меня, как столб. Кто-то из родителей выпускников странно посмотрел, кто-то спросил, всё ли со мной в порядке. Я не помню, что ответила. Ноги сами понесли меня к выходу, мимо гардероба, мимо доски с расписанием пересдач, которое я знала наизусть за все эти годы.
У самых дверей меня догнал парень — Игорь, кажется, он учился с Максимом в одной группе, я видела его пару раз на семейных посиделках. Он был бледный, будто сам не решался подойти.
— Оксана Сергеевна… подождите. Прежде чем вы уйдёте — вам нужно кое-что знать.
Я остановилась, вытирая щёку тыльной стороной ладони — то ли от дождя, то ли уже нет.
— Максим не просто так подал на развод сегодня, — сказал Игорь, оглядываясь, будто боялся, что его услышат. — Он давно встречается с Региной Павловной. С заведующей кафедрой. Той самой, что писала ему рекомендацию в ординатуру в Киев.
Я молчала. Где-то в груди что-то оборвалось, но не так, как в кино — не резко, а глухо, будто лопнула струна на расстроенной гитаре.
— Он получил место в киевской клинике через неё. И… квартиру тоже она помогла оформить. На себя. Ещё месяц назад. Он переезжает завтра.
Я стояла и смотрела на конверт в своих руках. Пионы почему-то всё ещё пахли — глупо, но именно этот запах я запомнила на всю жизнь.
— Спасибо, что сказал, — выдавила я и пошла к остановке, где как раз подъезжал троллейбус номер семь, обрызгав тротуар после недавнего дождя.
Дома, на Огородной, в той же однушке с отставшими обоями, я не плакала три дня. На четвёртый достала папку с документами — ту самую, синюю, потрёпанную, где хранились все квитанции за шесть лет: чеки за его учебники, договор об оплате контракта, переводы на карту деканата, даже расписка от репетитора по патофизиологии, которого я оплачивала из своей второй зарплаты.
Я отнесла эту папку адвокату — знакомой мамы, Людмиле Ивановне, которая вела частную практику в старом здании на Соборной. Она разложила документы на столе, полистала, присвистнула.
— Оксана, тут документально подтверждённых вложений в его обучение — почти триста двадцать тысяч гривен. За шесть лет. При разводе это будет учитываться как ваш вклад в общее имущество и в его профессиональную квалификацию. У вас есть все чеки?
— Все, — сказала я. — Я хранила каждую бумажку, потому что… сама не знаю почему. Может, чувствовала.
Развод оформили быстро — Максим не сопротивлялся, торопился в Киев. Но когда дело дошло до раздела, Людмила Ивановна подала иск о компенсации за фактическое содержание студента-совместника в течение брака и до него, с учётом гражданского сожительства. Максиму пришлось выплатить компенсацию — не всю сумму, суд снизил её, но сто восемьдесят тысяч гривен он всё же перечислил, поскольку иначе грозило разбирательство с арестом его новой зарплаты в киевской клинике.
Я не злорадствовала, когда получила эти деньги на карту. Просто закрыла старый депозит, который открывала когда-то «на нашу будущую квартиру», и открыла новый — уже только на своё имя. А ещё — записалась на подготовительные курсы для восстановления в медицинском, вечерний формат, для тех, кто прервал обучение больше пяти лет назад.
Тётя Валя, увидев меня с папкой документов в тот вечер, когда я возвращалась от адвоката, просто кивнула и сказала:
— Байрон вон тоже старый уже, а гуляет каждый день. Значит, и тебе гулять ещё положено, Оксана.
Я улыбнулась и впервые за долгое время не стала спорить.
