Меня зовут Валентина Игнатьевна, мне восемьдесят один год, и я живу одна в трёхкомнатной квартире на улице Гоголевской, в Полтаве, вот уже шестой год. Соседка снизу, Оксана Петровна, встречает меня у почтовых ящиков и почти всегда спрашивает одно и то же:
— Вам не тяжело одной, Валентина Игнатьевна? Вечером-то как — не страшно?
Спрашивает так, будто уже заранее меня жалеет. А я в ответ только пожимаю плечами и иду дальше, к своей квартире на третьем этаже, где чайник уже почти закипел — я поставила его перед тем, как спуститься за пенсией.
Большую часть жизни в этой квартире было шумно. Трое детей, потом их друзья, потом внуки на выходных. На кухне вечно что-то булькало на плите, из комнаты доносился спор из-за пульта от телевизора, кто-то хлопал дверью, кто-то звал меня из коридора, не вставая с дивана. Я тридцать два года проработала товароведом на текстильной фабрике, а дома у меня была вторая смена: уроки, прививки, дни рождения, то посуда, то сапоги детям к школе, то у мужа давление скачет. Своей жизни внутри этого дома у меня почти не оставалось — разве что двадцать минут утром, пока все спали, когда я пила кофе одна на кухне и смотрела в окно на голубятню через дорогу.
Потом умер Иван Степанович. Двадцать девять лет прожили вместе. Квартира, где всегда пахло борщом и было тесно от людей, вдруг стала огромной. По вечерам я включала телевизор просто ради звука — шли новости на «1+1» или сериал, который я не смотрела, а слушала фоном, лишь бы не слышать, как тикают часы в прихожей.
Дети засуетились. Старший сын, Андрей, живёт в Киеве, дочь Марина — здесь же, в Полтаве, но на другом конце города, у Ивановой Горы. Оба звонили чуть ли не через день.
— Мам, может, к нам переедешь? — говорила Марина. — Одной в таком возрасте нельзя.
— Или в интернат посмотрим, хороший, современный, — осторожно предлагал Андрей, — там и врач рядом, и люди.
Я слушала, кивала, обещала подумать. А сама сдвигала вазочку на подоконнике на сантиметр левее, потом обратно — и меняла тему.
Марина тогда приезжала часто, привозила гречку и творог с рынка, и почти каждый раз аккуратно спрашивала, не тяжело ли мне одной со всеми этими комнатами — три ведь, а живёт один человек. Я отвечала, что справляюсь, и меняла тему на её работу или на школу внука. Но вопрос повторялся с завидной регулярностью, и муж её, Толик, при этом всегда почему-то оказывался рядом — то в дверях курит, то за столом сидит и как бы невзначай вставляет: «Три комнаты для одной бабушки — это ж отопление какое зимой, коммуналка сейчас четыре тысячи выходит».
Перелом случился в один самый обычный вторник, в конце февраля. Я сидела у окна на кухне с чашкой чая — крепкого, с мятой из бабушкиного сада, который давно уже не мой, а соседский, — и смотрела, как во дворе дворник Микола счищает лёд с крыльца соседнего подъезда. Внизу, у аптеки, как обычно, стояла очередь бабушек за давлением.
Я ем теперь, когда голодна, а не когда нужно накрывать стол на пятерых. Ложусь в три часа дня, если устала, и не объясняю никому зачем. Пересаживаю герань, когда захочу, а не когда выкроится время между чужими делами. Могу читать детектив до двух ночи и не тушить свет — рядом никто не спит и не просит потушить.
Иногда за целый день я ни с кем не перекинусь и словом, кроме продавщицы в «Сільпо» на углу — той, что всегда спрашивает, брать ли мне пакет за два пятьдесят или у меня свой. Тишина в квартире перестала звучать как отсутствие. Она стала фоном, под который хорошо думается.
Дети мои давно взрослые, у каждого своя жизнь. Бывают дни, когда накатывает грусть — старая фотография из альбома, знакомая мелодия по радио, запах пирогов с маком, какие пекла ещё моя мать, — и к горлу подкатывает ком. Но это проходит, обычно за одну чашку чая.
Так вот и жила бы дальше, если бы не звонок в конце марта.
Позвонила Марина, голос напряжённый, слова цепляются друг за друга:
— Мам, тут такое дело… В общем, Толик предложил, чтобы мы твою квартиру переоформили. На него. Ну, чтобы, говорит, было всё по-хозяйски — налоги там, наследство потом делить не пришлось. Ты подпиши доверенность, я привезу нотариуса прямо сюда, тебе даже никуда ехать не надо.
Я держала трубку и молчала — не потому что растерялась, а потому что слушала внимательно, ловя каждое слово между строк. Толик, зять мой, человек хозяйственный, но такой, что копейку из-под земли достанет. Он с самого начала недолюбливал, что квартира в центре, что три комнаты, что «непонятно, кому потом достанется».
— А ты сама-то как думаешь? — спросила я дочь.
— Ну… я не знаю, мам. Толик говорит, так правильнее. Мы же за тобой ухаживаем, продукты возим…
Продукты возили раз в две недели, и то не всегда Марина, а чаще их сын, мой внук Дениска, — за что я ему благодарна. Но переоформлять на этом основании квартиру, в которой прошла вся моя жизнь, я не собиралась.
Через три дня они приехали вдвоём — Марина и Толик, с папкой документов и очень довольным видом. Толик сразу к делу:
— Валентина Игнатьевна, я тут всё продумал. Нотариус на Октябрьской, знакомый, за час всё оформим, вам никаких хлопот. А вы у нас потом жить будете, никто вас не тронет.
— Жить буду где? — спросила я.
— Ну как где — здесь же. Просто документы будут на меня, чтобы потом с наследством не возиться, с сестрой вашей делить не пришлось…
Тут стало окончательно ясно: дело не в удобстве, а в том, что кто-то решил заранее подвинуть меня в сторону, пока я ещё жива и способна сама держать ручку.
— Толик, — сказала я, наливая себе ещё чаю, — квартира записана на меня, и переоформлять её я никуда не собираюсь. Ни на тебя, ни на Марину, ни на кого. Когда придёт время, у меня есть завещание, составлено ещё три года назад, там всё поделено поровну — Андрею, Марине, внукам. А пока я жива, здесь хозяйка я.
Толик побагровел, начал говорить про то, что «старики не понимают, как сейчас документы делаются», что «лучше сейчас, чем потом судиться». Марина сидела и водила пальцем по краю клеёнки на столе.
Я встала, дошла до серванта, достала синюю папку — ту самую, с завещанием и документами на квартиру — и положила на стол перед ними, раскрыв на нужной странице.
— Вот, смотри сам. Всё расписано у нотариуса Ковальчук, на Соборной. Копия есть у Андрея, копия у меня, оригинал — в архиве конторы. Ничего никуда не денется, и никто ничего не подпишет без моего согласия.
Толик хлопнул дверью, уходя. Марина осталась ещё на минуту, начала оправдываться — мол, это всё муж придумал, она просто не хотела ссориться. Я обняла её у порога и сказала только одно:
— Приезжай без него в следующий раз. Просто так, чай пить.
С тех пор она приезжает одна. А папка с завещанием так и лежит в серванте, на своём месте, рядом с чашками из бабушкиного сервиза, которые я теперь достаю не по праздникам, а просто когда захочу выпить чаю красиво — для себя одной.
