Здесь я поставлю точку — Элла Каратаева впервые за вечер честно призналась себе, что боится.
Экран телефона мигал уже двадцать минут: фото с чужого аккаунта, где её муж Максим стоял на набережной с рюмкой в руке и с женщиной в красном платье. Подпись — «Отпуск с любимым». Три сердечка. Комментарии закрыты.
— Ты серьёзно думаешь, что он там просто на совещаниях сидит? — Марина крутила в руках бокал с домашним вином, разбавленным минералкой, и говорила так, будто рассказывает рецепт борща. — Мой Гриша тоже клялся-божился. А потом я нашла переписку. Все они одинаковые, Эль. Просто кто-то умеет прятать концы, а кто-то нет.
Разговор был ещё в семь вечера, на кухне у Марины на Сихове, среди банок с заготовками на зиму и запаха жареного лука. Сейчас же — половина двенадцатого, Элла сидит одна в своей однушке на проспекте Шевченко, за окном воет сентябрьский ветер, где-то на первом этаже лает соседский пудель, и телевизор в соседней квартире бубнит программу новостей — тот же голос диктора, что и вчера.
Максим уехал в командировку в Одессу утром — компания отправляла его на переговоры с поставщиками уже в четвёртый раз за два месяца. Возвращался он всегда загорелым, отдохнувшим, довольным — но объятий избегал, ссылался на усталость, засыпал спиной к ней. Раньше такого не было. Раньше он звонил по три раза в день, присылал дурацкие мемы, писал «скучаю» без повода.
Телефон зазвонил снова, и Элла вздрогнула — думала, муж. Но на экране высветилось имя: Богдан.
Богдан Стельмах — друг детства, с которым Элла выросла в одном дворе на Замарстинова, с которым прошла и школу, и потерю отца, и первую влюблённость (не друг в друга — в других людей, но плечо друг другу подставляли исправно). Максим этой дружбы не терпел с первого года брака.
— Не звони ему больше, — говорил он тогда, полтора года назад, стоя в дверях спальни с таким лицом, будто она призналась в измене. — Не нравится он мне. Скользкий тип. Спит и видит, как в постель тебя затащить. Хочешь — общайся с кем угодно, но не с ним.
Она пыталась спорить, объяснять — бесполезно. Максим не кричал, не устраивал сцен — просто со временем каждая её переписка с Богданом превращалась в холодный ужин и молчание на два дня. Проще было свести общение к паре сообщений в год.
И вот теперь — звонок в половине двенадцатого.
— Богдан? Что-то случилось?
— Элла, прости, что так поздно. — Голос у него дрожал, слова цеплялись друг за друга. — Джерри плохо. Не встаёт совсем, от воды отказывается. Помнишь, у него та штука была два года назад, с почками, я название забыл вечно… Обезвоживание, кажется. У меня лекарство есть, капельницу бы поставить, а я не умею, руки не те. Машина в сервисе, ветеринара на дом не могу найти — все просят везти в клинику, а он сам идти не может, весит сорок кило. Ты же в ветклинике работаешь, у тебя знакомые есть? Заплачу сколько скажешь. Помоги, пожалуйста.
Джерри — золотистый ретривер, которому в марте стукнуло одиннадцать. Элла помнила его ещё щенком: они с Богданом гуляли с этим лохматым комком по парку Шевченко, кормили с руки, хохотали, когда пёс воровал у прохожих бутерброды. Джерри был живым свидетелем половины их общей юности.
— Адрес скинь, — сказала она, уже вставая и хватая ключи от машины. — Еду.
Он жил на Левандовке, минут двадцать по пустым ночным улицам. Элла гнала свою старенькую «Шкоду», а в голове крутилось одновременно два разных страха: за пса и за то, что скажет Максим, если узнает про эту поездку.
Джерри лежал на кухонном полу, на клетчатой подстилке, тяжело дышал, язык вывалился набок. Богдан сидел рядом на корточках, лохматый, в старой футболке, с покрасневшими глазами — не спал, видно, уже сутки. Пахло в квартире каким-то травяным чаем и мокрой шерстью.
Элла поставила капельницу быстро, руки делали привычную работу, пока голова где-то была далеко. Через сорок минут пёс поднял голову и лизнул её ладонь.
— Спасибо, — выдохнул Богдан, и голос у него сорвался. — Я думал, всё, потеряю его.
— Довезёшь его завтра в клинику на контроль, я договорюсь, чтобы приняли без очереди.
Он кивнул, и вдруг спросил, тихо, без нажима:
— У тебя всё в порядке? С Максимом?
Она хотела соврать, но вместо этого достала телефон и показала тот самый скриншот — фото с набережной, женщину в красном.
Богдан долго смотрел на экран, потом сказал спокойно:
— Это же кафе «Дельфин» в Аркадии. Я там был весной, у меня клиент рядом живёт. — Он помолчал. — Слушай, а перепроверь. Не по фотке — по факту. Позвони в отель, где он якобы остановился. Спроси про бронь на двоих.
Она так и сделала — прямо там, на кухне Богдана, в третьем часу ночи. Администратор гостиницы на бульваре Французском, услышав фамилию, ответила без запинки: «Да, бронь на двоих, доплата за раннее заселение, оплачено картой Максима Каратаева ещё две недели назад».
Две недели. Не спонтанная поездка, не случайное совпадение в кадре.
Домой Элла не поехала — осталась у Богдана на диване, дав Джерри отлежаться под присмотром. Утром, едва открыв глаза, набрала мужа.
Максим ответил сонным голосом, будто и правда только проснулся один.
— Скинь мне название отеля, где ты живёшь, — сказала она без предисловий. — Прямо сейчас.
Пауза длилась секунд десять — этого хватило, чтобы всё стало ясно без единого слова.
— Зачем тебе? — наконец выдавил он.
— Затем, что я уже позвонила туда сама. И бронь на двоих меня очень интересует.
Он попытался что-то мямлить про коллегу, про недопонимание, про фото, которое «вырвано из контекста» — но Элла уже не слушала. Она сидела на кухне Богдана, Джерри тыкался мокрым носом ей в колено, а за окном разгорался обычный вторник — трамвай номер шесть дребезжал по рельсам, где-то во дворе кто-то выбивал ковёр.
Через три дня Максим вернулся во Львов с виноватым лицом и букетом роз, который Элла не взяла. Она уже успела сделать главное: сходила к юристу на Городоцкую, забрала документы на квартиру — та была куплена на её деньги, доставшиеся после продажи бабушкиного дома в Дрогобыче ещё до свадьбы, и была оформлена только на неё. Заявление на развод она подала в тот же день, что и получила у нотариуса копию договора купли-продажи, подтверждающего единоличное право собственности.
Когда Максим приехал забрать вещи, дверь ему открыла уже не жена, а женщина с папкой документов в руках.
— Здесь твои вещи, я сложила в две сумки, — сказала она, кивая на прихожую. — Ключи оставь на столике.
— Элла, ну послушай…
— Не сегодня, — ответила она, придерживая дверь. — И, кстати, спасибо за отпуск. Хоть с кем-то из вас двоих он получился настоящим.
Максим ушёл, а она вернулась на кухню, где на подоконнике грелся под солнцем горшок с базиликом — единственное, что она забрала из общего с ним, потому что вырастила его сама с крошечного ростка.
Телефон звякнул. Богдан прислал фото: Джерри, уже бодрый, гоняет мяч во дворе.
«Он в порядке. Как ты?»
Элла посмотрела на пустой холодильник, на пачку кофе, которую теперь можно было не делить ни с кем, и написала в ответ одно слово: «Живая».
