Долг Ларисы Игоревны на счету в «Ощадбанке»
Тополиный пух налетел через открытую форточку и осел на подоконнике, где у меня стояла банка с солёными огурцами — я как раз закатывала их в тот вечер, когда свекровь впервые заикнулась про переезд. Лариса Игоревна вошла без стука, будто это была её кухня, а не наша съёмная квартира на Оболони, и первым делом переставила банку подальше, чтобы не занимала место на столе.
— Ниночка, — сказала она, разглаживая скатерть, — у Толика операция назначена на пятое июня. Желчный камень, представляешь, придётся удалять. Месяц на реабилитацию, не меньше.
Толик — это мой муж. Мы женаты шесть лет, и последний год он превратился в человека, который на всё кивает и никогда не смотрит матери в глаза, зато и мне в глаза смотреть перестал тоже.
— Значит так, — продолжала свекровь, — увольняешься со своей бухгалтерии, переезжаешь к нам на Троещину, ухаживаешь. Судно менять, отвары варить, лекарства по часам. Работа подождёт, не мировая держава рухнет.
Я зарабатывала на своей работе почти вдвое больше, чем Толик получал в автосервисе. Об этом за столом никто никогда не вспоминал — вспоминали только когда речь заходила о том, кто должен всё бросить.
— А Светочка что же? — спросила я про его младшую сестру, которая жила в соседнем подъезде того же дома и последние два года «изучала таро» вместо работы.
— Света не может, у неё нервы слабые, — отрезала свекровь. — Ей вид крови противопоказан. А ты крепкая, справишься.
Толик в этот момент разглядывал свою чашку с таким интересом, будто там было написано будущее.
— Нин, ну правда, — выдавил он наконец. — Месяц перетерпишь. У тебя же накопления есть.
Вот тут и вскрылась вся механика: мой доход считали чужим, когда речь шла о том, кто платит за квартиру, но своим — когда решали, кому месяц бесплатно менять судна.
Главный удар нанесли в воскресенье. Собрали, как они это называли, «семейный совет» — в нашей же гостиной. Пришла Светочка с мужем, пришла тётка Толика из Борисполя, специально приехала электричкой. Ели мою шарлотку с яблоками из-под Немешаево, которую я испекла ещё в пятницу.
— Ниночка, у тебя же детей нет пока, забот никаких, — тянула тётка, подливая себе чай из моего же заварочного чайника. — Кому, как не тебе.
Светочка театрально хваталась за живот:
— У меня от запаха аптечных препаратов сразу спазмы. Я даже мимо аптеки стараюсь не ходить. Хорошо хоть у Толика с кредитом за машину всё наладилось, а то бы вообще беда, — добавила она с гордостью, ни к кому особо не обращаясь. — Он мне сам сказал, месяцев восемь уже как закрыл.
Лариса Игоревна держалась за бок и смотрела в потолок с видом мученицы. По телевизору в углу без звука шли новости — не помню какой канал, но бегущая строка про курс доллара мелькала внизу экрана весь вечер, и я почему-то на неё смотрела, чтобы не смотреть на них.
Толик суетился с чайником, разливал всем добавку, изображая заботливого сына за мой счёт.
И тут свекровь попросила его принести из прихожей её сумку — показать выписки, добить меня диагнозами окончательно. Толик принёс, расстегнул молнию, начал доставать папку с анализами — а вместе с ней из сумки выпал конверт. Плотный, банковский, с логотипом «Ощадбанка». Он упал на пол прямо у ног тётки из Борисполя, та машинально нагнулась поднять — и не удержалась, глянула внутрь.
— Ларис, а это что? Выписка какая-то… ого, тут сумма — четыреста двенадцать тысяч гривен на депозите?
В комнате стало так тихо, что было слышно, как во дворе кто-то заводит машину — не с первого раза, стартер скрежетал три раза подряд.
Свекровь выхватила конверт с быстротой, которая никак не вязалась с человеком, идущим на операцию через неделю.
— Это не ваше дело, — процедила она.
— Лариса Игоревна, — сказала я, — вы полгода назад мне жаловались, что живёте от пенсии до пенсии. А тут депозит на четыреста двенадцать тысяч.
— Это на похороны отложено! — взвизгнула она. — Мало ли что случится!
— На похороны откладывают в конце жизни, а не наращивают вклад каждый месяц, — я взяла у тётки конверт из рук — та уже сама не понимала, стоит его держать или нет, — и вытащила выписку целиком. Там была история пополнений: регулярно, каждый месяц, по пятнадцать тысяч. С февраля прошлого года.
С февраля прошлого года Толик перестал давать мне отчёт, куда уходит часть его зарплаты. Говорил — кредит за машину съедает всё. Тот самый кредит, про который Светочка только что здесь, за этим же столом, с гордостью объявила, что он закрыт восемь месяцев назад.
Я посмотрела на мужа. Он смотрел на свою пустую чашку так, будто надеялся, что она сейчас взорвётся и все забудут, о чём разговор.
— Толик, — сказала я, — ты отдавал матери деньги каждый месяц вместо того, чтобы гасить наш ипотечный взнос? Тот, который мы полгода платили только с моей зарплаты, потому что «у тебя не хватает»?
Он молчал так долго, что за него ответила сама свекровь:
— Это его деньги, куда хочет, туда и несёт! Он мой сын!
— А я, значит, должна теперь идти менять судна бесплатно, пока у вас на счету почти полмиллиона и вы копите дальше? — я не кричала. Голос у меня был ровный, и от этого, кажется, всем стало ещё неуютнее.
Тётка из Борисполя тихо поставила чашку и сказала, что ей, пожалуй, пора на электричку.
Я не стала ничего доказывать дальше при гостях. Просто встала, ушла в спальню, взяла папку с документами на нашу квартиру — мы её покупали в ипотеку три года назад, и по договору я была созаёмщицей с равной долей. На следующий же день я поехала в банк и оформила заявление на перерасчёт графика: теперь ежемесячный платёж списывался строго пополам с двух счетов, автоматически, без обсуждений и без «ты у нас крепкая».
Через неделю позвонила свекровь — операцию, кстати, перенесли на осень, врач сказал, что можно ещё подождать, ничего срочного. Спрашивала, почему я «прекратила помогать семье».
— Лариса Игоревна, — ответила я, — у вас есть четыреста двенадцать тысяч и здоровая дочь в соседнем подъезде. Помощь семье вы уже нашли, просто адрес перепутали.
Она бросила трубку. Толик через месяц собрал сумку и переехал к матери сам — сказал, что я «стала слишком жёсткая». Я закрыла общий счёт, на который раньше клала часть зарплаты «на всякий случай», и в тот же вечер доела с балкона банку тех самых огурцов, которые закатывала в день, когда всё это началось.
