Работаю водителем у нотариуса Гали Остапівни уже седьмой год — вожу ее по клиентам, когда нужно оформить документы на месте, у постели больного или в больнице. В тот вторник, двадцать третьего, мы как раз выезжали из Черновцов на улицу Университетскую, к парковке возле бизнес-центра, где сидит юрист по имени Роман Ковальчук. У нас с ним была назначена встреча на три — он собирался переоформлять документы на дедову дачу под Заставной, что-то там с наследством после смерти отца.
Я припарковался у входа и остался в машине — люблю слушать радио, пока хозяйка на встречах. По «Люксу» крутили какую-то попсу, за окном моросило, дворники по стеклу ходили через раз. И тут вижу: у соседней машины, серебристого «Шкода Октавия», стоит женщина в бежевом плаще, а рядом с ней — мужчина в мятой куртке. У женщины в руках маленькая коробочка, вроде как из-под детского термоса — синяя такая, с отломанной защелкой.
Гали Остапівна как раз вышла из подъезда покурить — она мне рассказала потом остальное, но начало я видел сам.
Женщина эта — потом узнал, что зовут ее Ирина — держала коробку двумя руками, будто боялась ее уронить. Мужчина стоял чуть позади, руки в карманах, и все поглядывал на вход в бизнес-центр. Минут через пять из дверей вышел сам Роман — высокий, в сером пальто, с папкой документов подмышкой. Увидел их — и остановился как вкопанный.
— Не открывай багажник, — сказала Ирина. Я расслышал это через приоткрытое окно машины, потому что дождь как раз стих.
Роман посмотрел на нее, потом на мужчину рядом.
— Богдан, ты серьезно? Ты сюда за компанию пришел?
Мужчина этот, Богдан, поднял руки, будто сдаваясь.
— Не начинай сцену, Роман. Тут люди.
А коробочку эту я узнал только потом, когда Гали Остапівна мне пересказывала: в такой синей коробке мать Романа хранила старые ключи от дедовой дачи в Заставной, еще до того, как переложила их в тумбочку у входа.
— Откуда это у тебя? — спросил Роман, кивая на коробку.
— Пришла вернуть, — сказала Ирина.
— Через год после того, как ушла?
— После того, как узнала, что ты сделал.
Богдан стоял, опустив голову, и я заметил — у него на ботинках была рыжая глина, такая же, какая бывает у нас в Заставне после дождя, а в Черновцах в тот день никакой глины и в помине не было — асфальт да лужи.
Роман, видно, тоже это заметил.
— Вы где были? — спросил он тихо.
Ирина глянула на его машину.
— Открой багажник, — сказал Богдан. — Хватит тянуть.
Роман нажал брелок. Багажник щелкнул и открылся. Я привстал с сиденья — видно было плохо, но движение уловил: там лежало старое одеяло, полиэтиленовый пакет с каким-то мусором и коричневый конверт, запечатанный красным скотчем. Без подписи.
Ирина заговорила громче — специально, как мне показалось, чтобы слышали прохожие. К тому времени возле входа как раз остановились две сотрудницы юрфирмы с бумажными стаканами кофе, а охранник у дверей высунул голову наружу.
— Не могу поверить, что ты прятал документы от родной матери! — почти выкрикнула она.
— Это не мое, — сказал Роман.
Богдан горько усмехнулся.
— Так и будешь врать?
И тут я понял, что дело нечисто, потому что видел — Гали Остапівна уже стояла возле крыльца и все это наблюдала, не выпуская сигарету изо рта, а рука у нее потянулась в сумку, где она всегда держит телефон.
Ирина открыла коробочку из-под термоса. Внутри лежал маленький ржавый ключ и сложенная записка. Почерк на записке был вроде материнский, только вот незадача: мать Романа, как позже рассказала Гали Остапівна, уже полгода почти не могла писать сама — рука не слушалась после инсульта.
— Мама мне это дала, — сказала Ирина. — Сказала, что ты не должен продавать дачу. Что есть тайна.
— Когда вы с ней разговаривали? — спросил Роман.
— Не твое дело.
— Она моя мать.
Богдан шагнул ближе.
— Вот именно поэтому тебе должно быть стыдно.
Слово это упало прямо перед сотрудницами с кофе, они переглянулись и замедлили шаг. Охранник вышел из дверей полностью.
Тут Ирина сказала фразу, после которой все и переменилось:
— Дачу мне обещали еще до нашего расставания.
Роман нахмурился.
— Кто обещал?
Она замолчала. Ответил Богдан:
— Дед твой хотел так.
— Дед умер шесть лет назад, — сказал Роман. — Ты его видел только на фотографиях в доме.
Богдан побледнел. Охранник подошел ближе.
— У вас тут проблема? — спросил он.
— Да, — ответил Роман. — Кто-то подложил конверт в мой багажник.
Богдан вскинул руки.
— Это семейное дело.
— Нет, — сказал Роман. — Это попытка выставить меня виноватым перед всеми.
Ирина смотрела на него с ненавистью.
— Ты вечно выкручиваешься. Даже когда бросил меня.
А правда, как мне потом рассказала Гали Остапівна, была ровно наоборот: это Ирина ушла от Романа, узнав про нее с Богданом, а общим знакомым говорила, что Роман — жадный и одержим наследством.
И тут из дверей вышла сама мать Романа. Не одна — под руку ее держал сосед, дед Мыкола, пенсионер с восьмого этажа, который возит соседку на процедуры в поликлинику, когда сын на работе. Лицо у нее было бледное, но глаза — совершенно ясные.
— Я этой записки не писала, — сказала она.
Ирина резко обернулась.
— Тетя Оксана, мы же с вами говорили…
— Говорили, — перебила ее мать Романа. — Пока вы мне рассказывали, что сын меня обкрадывает. Потом заставили искать ключи от дачи. Поэтому я и позвонила Мыколе.
Богдан сжал челюсти. Мать Романа достала из кармана плаща маленький диктофон — старенький, черный, с потертой кнопкой. Как оказалось, дед Мыкола ей его дал, потому что заподозрил неладное еще неделю назад.
Запись включилась, и я, честно сказать, у себя в машине сидел не дыша — стекло-то приоткрыто, все слышно было.
Голос Ирины:
— Если подпишете, скажем, что Роман сам спрятал документы. Все поверят, потому что уже считают его жадным.
Голос Богдана:
— А когда дача перейдет к нам, поделим деньги. Он ничего не докажет.
На парковке стало тихо — даже дождь, кажется, притих. Ирина выронила коробку. Ржавый ключ покатился по асфальту с таким звоном, будто вместе с ним рассыпался и весь их план.
Богдан попытался сказать, что запись вырвана из контекста, но контекста, который мог бы его спасти, уже не осталось. Охранник все видел. Сотрудницы с кофе — тоже. А дед Мыкола, как выяснилось, еще накануне снял на телефон, как эти двое возились у машины Романа перед тем, как тот вышел из офиса.
Полиция на месте не понадобилась. Нужна была только правда — и в тот момент она оказалась сильнее их спектакля.
Через неделю Гали Остапівна вела уже другое дело — Роман принес заявление на отзыв доверенности, которую якобы подписала его мать, и справку от врача о ее состоянии на момент событий. Сделку по даче приостановили до проверки документов. Богдан, как рассказывали, потерял работу — его контора узнала, что он использовал служебные связи для личной аферы.
А я в тот вечер, когда вез Гали Остапівну обратно в контору, заметил, что Роман стоит у своей машины один, держит в руках ту синюю коробочку из-под термоса. Открыл багажник, положил ржавый ключ обратно внутрь, аккуратно закрыл крышку — и захлопнул багажник так тихо, будто боялся кого-то разбудить.
