Полтава, конец сентября. За окном моросил тот противный дождь, который прилипает к волосам и превращает тротуары в зеркала. В квартире на Кобеляцкой пахло куриным бульоном — Оксана варила его для соседской бабы Гали, у которой третий день болело горло.
Она услышала, как в замке провернулся ключ, хотя звонить и предупреждать никто не собирался. Свекровь Валентина Игнатьевна вошла первой, следом — её сестра Марина, приехавшая на выходные из Кременчуга специально, чтобы, как она говорила, «поддержать семью».
Оксана как раз поднимала со старого кресла кота Рыжика — пятнадцать лет, слепой на один глаз, с артритом в задних лапах, — чтобы отнести его в спальню. Так она делала уже шесть лет, с тех пор как вышла замуж за Дениса. Не успела.
— Опять этот мешок с блохами тут ошивается, — Валентина Игнатьевна поморщилась, глядя, как кот, прихрамывая, ковыляет к своей миске у батареи.
— Добрый день, Валентина Игнатьевна, — Оксана постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Сейчас уберу его.
— Денис! — свекровь развернулась к сыну, который сидел за столом с ноутбуком, доделывая какой-то отчёт. — Ты в курсе, что у меня от шерсти сыпь на руках? Почему это животное до сих пор в доме?
— Мам, погоди секунду.
Рыжик, не разбирая дороги — он видел одним глазом, да и тем плохо, — прошёл слишком близко к ногам Валентины Игнатьевны. Та дёрнула ступнёй. Не сильно, но кот отлетел на полметра и заскулил так, как обычно скулят только собаки, а не коты.
— Валентина Игнатьевна, — что-то в голосе Оксаны сломалось и собралось заново, уже другим. — Я и подумать не могла, что мать моего мужа способна пнуть животное.
Марина застыла в дверях, так и не сняв куртку. Денис поднял голову от ноутбука.
— Что ты сейчас сказала? — Валентина Игнатьевна побелела.
— Я сказала громко и внятно. Не притворяйтесь, что не расслышали.
Оксана подняла Рыжика на руки. Он дрожал всем телом — маленьким, костлявым, почти невесомым. Девять лет назад, ещё студенткой, она подобрала его котёнком возле общежития на Зигина, худого, с гноящимися глазами. Теперь он почти ничего не видел, с трудом запрыгивал даже на низкий табурет — но мурлыкал так же, стоило прижать его к груди.
— Денис, — она посмотрела на мужа. — Ты видел, что она сделала?
— Видел, — он кивнул, не вставая из-за стола.
— И?
— Отнеси кота и вернись. Надо поговорить.
— Поговорить, — Оксана медленно повторила это слово, будто пробуя его на вкус.
Она отнесла Рыжика в спальню, устроила на старом свитере, который держала специально для него на подоконнике, погладила по загривку. Кот прижался лбом к её ладони. Вернулась в комнату — там уже расселись все трое: Валентина Игнатьевна демонстративно в кресле напротив телевизора, Марина на краешке дивана, не зная, куда девать руки.
— Оксана, — Денис встал. — Ты должна извиниться перед мамой.
— Я? — она приподняла бровь. — Это твоя мать ударила моего кота.
— Она задела животное случайно. А ты оскорбила человека. Мою мать.
Шесть лет брака. Шесть лет она уносила Рыжика в другую комнату перед каждым визитом свекрови. Шесть лет выслушивала намёки на «запах кошачьего туалета», которого физически не могло быть — лоток она мыла дважды в день. Шесть лет молчала, пока Валентина Игнатьевна называла Рыжика «этим мешком блох».
— Денис, — она говорила тихо, оставляя ему последний шанс сдать назад. — Твоя мать пнула старое больное животное. Практически слепое. И ты хочешь, чтобы извинялась я?
— Ты назвала её живодёркой.
— Потому что она поступила как живодёрка.
— Оксана!
Валентина Игнатьевна молчала, поджав губы. Марина переводила взгляд с одного на другую, будто следила за теннисным мячом.
— Извинись перед мамой, — Денис шагнул к жене. — Сейчас же.
— Нет.
— Я не шучу, Ксюш.
— Я тоже, Денис. Твоя мать обидела того, кого я люблю. Может, сначала она извинится?
Свекровь фыркнула так, что зазвенела чашка на столе.
— Я? Перед котом?
— Не перед котом. Передо мной.
— За что?!
— За то, что ударили члена моей семьи.
— Члена семьи, — Валентина Игнатьевна расхохоталась, откинув голову. — Это блохастое недоразумение — член семьи?
— Да. Уже девять лет.
— Сынок, ты это слышишь?
Денис повернулся к жене, и что-то в его лице изменилось. Раньше, когда они спорили один на один, кухня на двоих, он умел уступить первым. Но сейчас на него смотрели мать и тётка, а перед ними отступать нельзя — так, видимо, он для себя решил ещё до того, как переступил порог квартиры вместе с ними.
— Оксана, — голос стал жёстче. — Я требую извинений.
— А я требую, чтобы ты хоть раз посмотрел на это трезво.
— Я смотрю. Извинись.
— За правду?
— За оскорбление.
— Тогда — нет.
Он схватил её за локоть. Не больно — но так, что она отшатнулась, будто её толкнули в спину при чужих людях. Оксана развернулась и ударила его по щеке. Звук получился неожиданно громким — тонкий, хлёсткий, будто кто-то щёлкнул выключателем в тихой комнате.
— Понравилось? — спросила она. — Вот так же было Рыжику. Только он сдачи дать не может.
Марина приподнялась с дивана. Она знала Оксану восемь лет — тихую, улыбчивую, всегда первой предлагавшую гостям чай с лимоном. Такой она видела её впервые.
— Оксана, может…
— Тётя Марина, это между мной и Денисом.
— Ты ударила меня при моей матери! — процедил Денис, держась за щёку.
— А ты промолчал, когда твоя мать ударила моё животное при мне.
— Это не одно и то же!
— Согласна. Мой удар был чуть сильнее — потому что руки у меня, в отличие от лап Рыжика, ещё работают.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как капает вода из плохо закрытого крана на кухне. Валентина Игнатьевна сидела, вцепившись пальцами в подлокотник, и впервые за весь разговор не нашлась что ответить.
— Знаешь, что самое смешное, Денис? — Оксана подошла к серванту, достала оттуда папку — обычную, картонную, с надписью «Документы» синим маркером на обложке, ту самую, где хранились ипотечные бумаги на однокомнатную на Пушкина, купленную на её деньги, оставшиеся после продажи бабушкиной квартиры в Кременчуге, плюс кредит, который она одна и выплачивала последние четыре года, потому что зарплата Дениса «была нестабильной», как он сам это называл.
— Что смешное? — Денис всё ещё держался за щёку, будто боль там была сильнее, чем сама пощёчина.
— То, что ты требовал извинений за правду, но ни разу за шесть лет не спросил, комфортно ли мне, когда твоя мать называет мою семью — а Рыжик семья, хочешь ты этого или нет — «блохастым недоразумением». Ты сейчас впервые за шесть лет занял чью-то сторону в открытую. И занял её не мою.
— Ксюш, это моя мать…
— А это мой кот. Который был со мной до тебя и, судя по всему, будет со мной после.
Она открыла папку, вытащила один лист — договор о переуступке прав на квартиру, который составила у нотариуса ещё три недели назад, после того, как Валентина Игнатьевна впервые при ней предложила «сдать животное в приют, пока не поздно». Оксана тогда промолчала, но на следующий день записалась к юристу.
— Я переоформляю ипотеку на себя полностью, — сказала она, кладя лист на стол перед Денисом. — Ты не платил четыре года. Формально квартира и так больше моя, чем твоя. Просто теперь это будет закреплено и на бумаге. Юрист сказал, что при разводе — а к этому идёт — так будет проще: не делить, а сразу разграничить.
— Развод? — Марина ахнула, как будто это слово прозвучало впервые за весь вечер.
— Развод, — спокойно подтвердила Оксана. — Я не буду жить с человеком, который считает, что живое существо можно пинать, потому что оно неудобное. И который в решающий момент выбирает сторону матери, а не справедливость.
Валентина Игнатьевна наконец нашла голос:
— Ты специально всё это подстроила! Довела до драки, чтобы забрать квартиру!
— Валентина Игнатьевна, — Оксана убрала папку обратно в сервант, — квартира и так моя. Я просто больше не собираюсь делать вид, что это не так, ради семейного спокойствия. Спокойствия, которого, кстати, в этом доме никогда особо и не было.
Денис молчал, глядя на лист бумаги на столе так, будто впервые видел собственную квартиру. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Ты не можешь вот так просто…
— Могу. И уже сделала, — она достала телефон, показала экран с открытым приложением банка: транзакция за последние сутки — четыреста двенадцать тысяч гривен, остаток по ипотеке, который она погасила накануне досрочно, взяв часть накоплений и заняв недостающее у отца. — Кредита больше нет. Квартира чистая. Твоего имени в документах теперь тоже нет — юрист оформил всё сегодня утром, я просто ждала подходящего момента, чтобы сказать.
Она подошла к спальне, приоткрыла дверь — Рыжик спал на своём свитере, тихо посапывая. Обернулась к троим, застывшим в гостиной, будто это была не квартира, а зал ожидания перед приговором.
— Денис, у тебя есть неделя, чтобы забрать вещи. Валентина Игнатьевна, Марина — было приятно, честное слово, эти шесть лет. Дверь за собой захлопните — замок теперь новый, ключ вам никто выдавать не будет.
Она вернулась в спальню, села на край кровати рядом со спящим котом и осторожно почесала его за ухом, там, где шерсть была самой мягкой. Рыжик, не открывая глаз, придвинулся ближе и заурчал.
