Оксана резала петрушку и думала, что свиная вырезка в духовке уже минут десять как должна была схватиться корочкой. На плите стояла кастрюля со сливовым соусом — Роман всегда добавлял его даже в картошку. Четырнадцать лет брака. Она хотела, чтобы этот вечер стал другим. Особенным. Чтобы за последние месяцы он хоть раз не уткнулся в телефон сразу после ужина, а остался с ней за столом.
На ней было тёмно-синее платье, то самое, в котором он когда-то назвал её королевой набережной в Днепре. Волосы она собрала наверх, побрызгала за уши его любимым лавандовым спреем. Роман переставал замечать этот запах постепенно — примерно с той же скоростью, с какой переставал смотреть на неё по утрам.
Дверь щёлкнула в четверть восьмого. Оксана сняла фартук, вышла в коридор. Улыбка сползла быстрее, чем она успела сделать шаг.
Роман стоял в проёме, а рядом с ним — девчонка лет двадцати трёх. Крашеные платиновые волосы, розовая короткая кофта поверх живота, который уже невозможно было не заметить. Такой живот бывает на девятом месяце, когда со дня на день надо ехать в роддом.
— Знакомься, Оксано, — сказал Роман громко, как тамада на свадьбе. — Это Инна. Ну, можно Инесса, если хочешь красиво. А это, Инессочка, та самая Оксана, которая четырнадцать лет, — он выдержал паузу и засмеялся, — четырнадцать лет не может мне родить наследника.
Он снял ботинки, не глядя на неё, бросил ключи на тумбу. Девушка переступила порог и огляделась с лёгким интересом, как покупатель, приценивающийся к выставленной на продажу квартире.
— А ничего так двушка, — протянула она. — Только обои эти ужасные, Ром, их бы переклеить.
— Переклеим, рыбка, всё переклеим, — пообещал он, прижимая её к себе.
В дверях появилась Валентина Степановна, мать Романа. С двумя пакетами, из которых торчали синие детские комбинезоны. Она сияла, будто её пригласили на праздник, а не застала сына с беременной любовницей в квартире его жены.
— Ну чего стоишь, Оксано? — зачирикала она ещё с порога. — Дай Инночке тапочки, ей нельзя долго в обуви, ноги отекают. Там внизу ещё один пакет, Ромчик купил кроватку на вырост. Мальчик у нас будет, Оксанко, мальчик!
Оксана не шелохнулась. Она переводила взгляд с Романа на его мать, с матери на Инну, и ей вдруг стало очень спокойно. Так спокойно, как бывает, когда падаешь с высоты и уже понимаешь, что удар неизбежен, поэтому можно просто не дёргаться.
— Ты чего жене не предложишь чай хотя бы? — сказала она Роману.
Он усмехнулся:
— А чего ей предлагать? Она здесь теперь будет жить. А ты… ну, ты можешь остаться. Поможешь Инне с ребёнком. Всё-таки опыта у тебя ноль, но руки есть. Правда, рыбка, удобно?
Инна кивнула и провела пальцем по стене в коридоре.
— Хорошая квартира. Только надо будет перекрасить в персиковый. И шторы поменять. И, наверное, кухню всю под снос.
— Всё сделаем, — подхватил Роман.
Оксана слушала, как они обсуждают её кухню, её шторы, её квартиру, купленную на её же деньги десять лет назад, ещё до того, как Роман раскрутил свою мастерскую. Она вложила туда всё, что получила по наследству от отца — деньги с продажи его квартиры в Полтаве. Мастерская выросла, а вот в документах на эту квартиру так и стояли две фамилии: её и его, пополам.
— Я поставлю чайник, — сказала Оксана и ушла на кухню.
Она щёлкнула кнопкой чайника, наткнулась взглядом на свой телефон у микроволновки — там за полчаса до этого искала рецепт утки. Разблокировала одним движением, открыла приложение банка. Вклад, на котором лежало триста шестьдесят тысяч — остаток отцовских денег, тот, что не пошёл в квартиру, а всё это время копился отдельно, на её счёте, о котором Роман не знал. Оксана выделила сумму и нажала «перевести на счёт матери».
Затем открыла «Новую почту», выбрала город, куда мама переехала два года назад, подписала три коробки: «Личные вещи. Оксана». После этого нашла в архиве документ на квартиру — тот самый, где стояли две подписи, — и вывела его на печать через приложение принтера в соседнем доме. Открыла сайт нотариуса и записалась на приём на завтрашнее утро, на восемь тридцать.
Из коридора доносился голос Инны:
— И вот здесь поставим пеленальный столик. И кроватку. А ещё надо будет найти, куда убрать всю эту унылую хрень с полок.
Оксана поставила чайник на плиту, но не зажгла конфорку. Взяла с подоконника маленькую фотографию, где они с Романом на море: ей там двадцать восемь, ему двадцать шесть, он держит её за руку и смотрит не в камеру, а на неё. Убрала снимок в карман халата и вышла в коридор.
— Роман, — сказала она негромко, но так, что все трое обернулись.
Он поднял голову, всё ещё улыбаясь, ожидая, наверное, чая или слёз.
— Ты сказал, Инна здесь будет жить, — продолжила Оксана. — В моей квартире.
— В нашей, — поправил он снисходительно. — Оксан, ну не начинай.
— В моей, — повторила она и достала из кармана сложенный лист. Развернула его на журнальном столике, придавила рукой, чтобы не свернулся. — Вот документ. Здесь две подписи: моя и твоя. Пятьдесят на пятьдесят. Куплено на деньги от продажи отцовской квартиры в Полтаве — это подтверждено у нотариуса ещё тогда, четырнадцать лет назад, когда ты настоял записать половину на себя, потому что стыдно, если муж бесправный.
Валентина Степановна фыркнула, но пакет с комбинезонами в её руках как-то обмяк.
— Оксана, ну хватит бумажками трясти, — начал Роман.
— Я записалась к нотариусу на завтра на восемь тридцать, — сказала Оксана, не повышая голоса. — Буду оформлять выделение доли и подавать на развод. А твою половину, Роман, ты можешь дарить кому хочешь — хоть Инне, хоть маме. Только учти: продать её без меня ты не сможешь, а жить впятером на пятидесяти квадратах с ребёнком, тёщей и бывшей женой в соседях — то ещё удовольствие.
Смех Инны, всё ещё звеневший в коридоре минуту назад, оборвался. Она посмотрела на Романа так, будто до этой секунды не понимала, куда именно её привезли с кроваткой на вырост.
— Ром, ты говорил, квартира твоя, — сказала она тихо.
Роман открыл рот, но не нашёл, что ответить. Он смотрел на лист с двумя подписями так, будто видел его впервые, хотя ставил свою четырнадцать лет назад собственной рукой.
Оксана сложила документ обратно и убрала в карман.
— Чайник вскипит — выключите сами, — сказала она. — Мне пора собираться.
Она прошла в спальню, достала с антресоли старую спортивную сумку, сложила в неё немного вещей — не всё, только необходимое. Остальное заберёт потом, с нотариусом и, если понадобится, с полицией. В коридоре было тихо: Валентина Степановна что-то шептала сыну, Инна молча стояла у стены, придерживая живот.
Оксана вышла из спальни, накинула куртку.
— Ты куда? — спросил Роман — уже без прежней уверенности в голосе.
— К маме. В Полтаву, — ответила она. — А завтра — к нотариусу. Ты знаешь, где меня искать.
Она спустилась вниз, у подъезда всё так же лежал под дождём знакомый серый кот, которого она подкармливала три года. Оксана присела рядом на мокрую скамейку, открыла приложение такси, а потом набрала маму.
— Ма, я сегодня приеду. Ты дома?
— Конечно. Что-то случилось?
— Да, — сказала Оксана. — Но я тебе всё расскажу по дороге. Ты только борщ поставь, ладно?
Она услышала, как мама передвинула кастрюлю на плите — у неё всегда что-то булькало на огне.
— Дождь у вас? — спросила мама.
— Дождь.
— Хорошо. Уже ставлю.
Оксана повесила трубку и поняла, что ключи от квартиры всё ещё зажаты в кулаке. Она раскрыла ладонь, посмотрела на них несколько секунд, потом бросила в карман куртки. Завтра в восемь тридцать она отдаст их не Роману — а нотариусу, вместе с заявлением, которое уже лежало в её сумке рядом с документом на квартиру.
Подъехало такси. Оксана поднялась, погладила кота на прощание и пошла к машине, прижимая к себе сумку. Наверху, в окне четвёртого этажа, горел свет — и было очень тихо.
