— Мне нужен самый старый пёс, — сказала женщина, и волонтёрка Оксана оторвалась от журнала регистрации.
Три года в приюте «Друг» под Черновцами — Оксана слышала всякое. Просили щенков породистых, просили «чтоб не гавкал по ночам», просили «фотогеничного, для инстаграма». Один парень как-то требовал собаку «с грустными глазами, у меня фотопроект». Но такого — впервые.
— Насколько старого? — уточнила Оксана, отложив ручку.
— Самого старого, какой есть. Лет двенадцать, тринадцать. Чем старше — тем лучше.
Женщина стояла у стойки с холщовой сумкой в руках. Невысокая, худая, лет под шестьдесят пять. Волосы собраны в узел, из которого выбилась прядь. На ногах — стоптанные кроссовки, куртка защитного цвета, вытертая на швах. Лицо спокойное, без улыбки и без напряжения — лицо человека, который точно знает, зачем пришёл.
За окном приюта гудела объездная трасса, а в вольерах напротив кто-то из собак лаял глухо и ровно — не от злости, просто от тоски.
— Подождите минутку, я спрошу у Веры Николаевны, — сказала Оксана и пошла в подсобку.
Вера Николаевна, директор приюта, резала хлеб для вечернего кормления. Нож стучал по доске ровно, как метроном.
— Там женщина. Просит самую старую собаку.
— Старую? — Вера Николаевна остановила нож.
— Да. Говорит, чем старше, тем лучше.
— Странно. Зови.
Женщину звали Тамара Дмитриевна Гуменюк. Она села на стул в кабинете, поставила сумку на колени и сцепила пальцы — руки были сухие, жилистые, с короткими ногтями и трещинками на костяшках. Руки человека, который много работает ими: моет, стирает, копает.
— Тамара Дмитриевна, вы понимаете, что старые собаки требуют особого ухода? — Вера Николаевна говорила мягко, но настороженно. — Ветеринарные расходы, специальный корм, часто хронические болезни. Суставы, почки, сердце. Это непросто и недёшево.
— Понимаю.
— У вас есть опыт содержания животных?
— Есть.
— Расскажите, если можно.
Тамара Дмитриевна помолчала, посмотрела в окно — там был ряд вольеров и кусок забора с облупившейся зелёной краской.
— У меня сейчас живёт Байкал. Ему пятнадцать. Метис лабрадора с чем-то лохматым. Забрала его из приюта в Хмельницком три года назад — его собирались усыплять, у него артрит задних лап, никто не брал. До Байкала был Дым, метис, слепой на оба глаза — катаракта, запущенная. Забрала, когда ему было одиннадцать, прожил у меня год и восемь месяцев. До Дыма — Найда, старая овчарка с дисплазией. Пробыла со мной девять месяцев.
Она перечисляла спокойно, без надрыва, будто читала список покупок. Но каждое имя произносила чуть медленнее остальных слов — словно давала ему ещё секунду существования.
Вера Николаевна сняла очки.
— То есть вы целенаправленно берёте пожилых собак?
— Да.
— Можно спросить, зачем?
Тамара Дмитриевна посмотрела на неё прямо — серые глаза, спокойные, без вызова и без объяснений напоказ.
— Потому что их больше никто не возьмёт. Все хотят щенков. Или молодых, максимум до трёх лет. А старый пёс сидит в вольере и ждёт. И не понимает — за что. Он всю жизнь кого-то любил, спал у кого-то в ногах, встречал у двери. А потом оказался здесь. Хозяин умер, или переехал, или просто решил, что хватит. И ему осталось, может, год, может, два. Я не хочу, чтобы этот год он провёл на бетонном полу.
В кабинете стало тихо. За стеной кто-то из собак снова заскулил — коротко и тут же смолк.
— Пойдёмте, — Вера Николаевна поднялась. — Кое-что покажу.
Я это всё видела своими глазами, потому что работаю в этом приюте кастеляншей — стираю подстилки, штопаю попоны, слежу за инвентарём. В тот день я как раз развешивала бельё во дворе, за приоткрытым окном кабинета, и слышала весь разговор от начала до конца. Меня они не замечали — я для них была частью стены, как та собака, которая скулила из вольера номер семь.
Вера Николаевна повела Тамару Дмитриевну не в общий вольерный ряд, а в дальний угол территории, к маленькому изолятору из шлакоблока, который у нас называли «хоспис» — там держали тех, кому ветеринар давал прогноз меньше полугода. Я пошла следом, вроде как за бельевой корзиной, а на самом деле — посмотреть.
В хосписе было четыре клетки. В одной лежал на боку старый ротвейлер с мутными глазами, дышал тяжело, с присвистом. В другой — беззубая дворняга, свернувшаяся так плотно, что казалась половиной себя прежней. Пахло хлоркой и чем-то ещё, что не выветривается — старостью, наверное.
— Вот Бублик, — Вера Николаевна остановилась у третьей клетки. — Двенадцать лет, метис колли. Хозяйка умерла в мае, дочь сдала его к нам через неделю, сказала — аллергия у ребёнка. У него опухоль на боку, ветеринар сказал — операция бессмысленна в его возрасте, только удалять, если начнёт мешать. Может прожить и год, может три месяца.
Тамара Дмитриевна присела на корточки перед клеткой. Бублик поднял голову — будто голова весила больше, чем всё остальное тело — и посмотрел на неё, не вставая.
Она просунула руку сквозь прутья и просто держала ладонь неподвижно, ничего не делая, пока пёс сам не подвинул нос ближе.
— Он, — сказала она.
Оформление документов заняло минут двадцать. Тамара Дмитриевна платила наличными за первую партию корма — специального, для собак с почечной недостаточностью, я запомнила цифру, потому что сама потом относила пакет к машине: восемьсот сорок гривен. Машина у неё оказалась старый «Опель Астра» с потрескавшимся лобовым стеклом, заднее сиденье застелено старым пледом — видно было, что не первая собака туда садилась.
Когда она уже пристёгивала переноску, я не выдержала и подошла — спросила, просто из любопытства, зачем ей это, ведь и деньги, и силы, а прощаться потом всё равно придётся, и скоро.
Она посмотрела на меня так же прямо, как на Веру Николаевну в кабинете.
— Я хоронила мужа одиннадцать лет назад. Он полгода лежал дома, я его выхаживала, а под конец он уже никого не узнавал, кроме собаки — Найды, первой моей. Я тогда поняла: последнему году не важно, сколько он длится. Важно, чтобы кто-то был рядом. У меня это получается. Больше, наверное, ничего толком не получается, а это — получается.
Она захлопнула дверцу, кивнула мне и уехала.
Через два месяца я узнала от Веры Николаевны, что Бублик умер у Тамары Дмитриевны дома, во сне, на своей подстилке у батареи. А ещё через неделю та же самая женщина снова приехала в приют — с той же холщовой сумкой, в тех же кроссовках — и спросила у дежурной волонтёрки, есть ли у нас кто-то совсем старый и от кого уже все отказались.
