Оксана третий раз перечитала сообщение в телефоне: «Задержусь, не жди». Три слова, ноль знаков препинания. За окном житомирской пятиэтажки уже стемнело, на плите остывал борщ, а в духовке — запечённая утка, которую она готовила с обеда специально к шестой годовщине их знакомства — той самой дате в сентябре, когда они впервые встретились на дне рождения общего друга.
Меня зовут Денис, мне тридцать четыре, я работаю мастером на СТО на выезде из города, и вот уже пять лет я женат на Оксане, а до этого два года мы жили вместе без штампа. Расскажу, как это выглядело с моей стороны — потому что со стороны Оксаны, я знаю, картина совсем другая.
В тот вечер позвонила моя мать, Валентина Ивановна. Она живёт одна в Коростене, в старой квартире, которую отец оставил ей после развода двенадцать лет назад. У неё диабет, скачет давление, и звонок в половине восьмого вечера — это не то, что можно проигнорировать. Голос у неё был слабый, срывающийся: «Денис, мне плохо, скорая долго едет, приезжай». Я сказал Оксане: «Мама, надо ехать» — и уже надевал куртку.
Такое бывало не раз. На дне рождения Оксаны в позапрошлом году я уехал прямо посреди застолья — мама пожаловалась на боль в груди, оказалось, несварение после жирного борща. В годовщину нашей подачи заявления в загс я тоже не приехал вовремя: мать не могла найти очки, а без меня, по её словам, «совсем беспомощна». Оксана тогда молча убрала со стола лишний прибор и сложила его в шкаф — я даже не спросил, почему прибор потом так и не появился на столе снова.
Оксана стояла у плиты с половником в руке. Утка так и осталась в духовке — я это заметил, только когда вернулся под утро и почувствовал запах подгоревшего мяса на весь подъезд.
До Коростеня сорок минут на моей старенькой «шкоде». Ехал я быстро, руки на руле сжимались так, что побелели костяшки. Матери шестьдесят один, и после смерти отца она осталась совсем одна — эту часть истории Оксана либо не знает, либо не хочет знать. Я вырос с ощущением, что должен быть за двоих: за себя и за отца, который просто ушёл.
Когда я приехал, мама уже сидела в кресле в халате, накрашенная — для неё выйти к сыну «не при параде» немыслимо даже с давлением под двести. Скорая, как выяснилось, уже уехала — сделали укол, сказали отлежаться. Мама попросила чаю и стала рассказывать про соседку с четвёртого этажа, у которой сын вообще не звонит. Я писал Оксане: «Уже лучше, скоро буду».
Ответа не было. Не через час, не через два. В одиннадцать мать сказала, что боится оставаться одна, попросила переночевать. Я согласился, лёг на старый диван в зале, тот самый, продавленный, с цветастым покрывалом. И вот тут я не подумал ни разу — а каково там, дома, Оксане с остывшей уткой и погашенными свечками, которые она наверняка зажигала.
Утром я вернулся в начале девятого. Дверь была заперта на два оборота — обычно Оксана так не делает. Открыл своим ключом. В квартире стоял запах подгоревшего мяса, на столе — так и не убранные тарелки, два бокала для вина, один из них пустой. Записки не было. Не было и Оксаны.
Я обзвонил её — трубку не брала. Написал матери подруги, Ларисы, — та ответила коротко: «Она у меня, жива-здорова, не переживай».
Через два дня Оксана вернулась — не мириться, а забрать вещи. Я тогда ещё не понимал масштаба. Она пришла с синей папкой под мышкой, я узнал эту папку — из нотариальной конторы на улице Небесной Сотни, где она когда-то оформляла доверенность на моё имя для получения посылок из командировок.
Ещё до брака, когда мы только съехались, Оксана вложила в нашу совместную квартиру — двухкомнатную, на Корбутовке — почти всё, что у неё было: сто восемьдесят тысяч гривен, доставшихся от бабушки после продажи её дома в селе под Малином. Я тогда добавил остальное, взял ипотеку. По документам квартира была оформлена только на меня — «так удобнее для банка», объяснял я тогда, и она согласилась, потому что верила.
Она стояла в дверях с чемоданом и достала из папки один лист — банковскую выписку, я узнал её сразу, потому что сам когда-то ксерокопировал этот перевод от бабушки для ипотечного менеджера. «Я подала иск, суд уже назначен», — сказала она, и больше не сказала ничего, просто убрала лист обратно в папку и защёлкнула замок.
Через полтора месяца был суд. Я сидел в зале Королёвского районного суда и слушал, как судья зачитывает решение: квартиру признают совместной собственностью, Оксане причитается компенсация в размере девятисот сорока тысяч гривен, исходя из рыночной оценки. Девять месяцев мне дали на выплату или продажу с разделом средств. Я запомнил не суммы — я запомнил, как за соседним столом кто-то из истцов по другому делу уронил ручку, и звук эхом разнёсся по пустому залу, и судья на секунду подняла глаза.
Я стоял в коридоре суда, когда она вышла — уже без обручального кольца. Я хотел сказать что-то про маму, про тот вечер.
Она остановилась не напротив меня, а чуть в стороне, и стала перекладывать папку из одной руки в другую, будто та вдруг стала тяжелее.
«Утка простояла тогда в духовке до утра. Просто прогорела совсем», — сказала она.
Развернулась и пошла к лифту. Каблуки простучали по кафелю — раз, другой — и стихли за закрывшейся дверцей.
Я остался стоять с квитанцией об оплате госпошлины в кармане и запахом того самого подгоревшего мяса, который, кажется, так никогда до конца и не выветрился из моей памяти.
