Автобус номер семь идёт от вокзала до Русановки сорок минут, если повезёт с мостом. Оксана Величко проехала этот маршрут, наверное, тысячу раз — сначала с коляской, потом с портфелем в одной руке и рукой сына в другой, потом уже одна, потому что Демид вырос и в тринадцать лет ездил в школу сам.
Она работала кассиром в супермаркете на Драгоманова, потом администратором в стоматологии, потом снова кассиром — платили больше. Будильник в пять сорок пять, каша, автобус, смена до восьми вечера. По субботам убиралась у соседки с четвёртого этажа, тёти Гали, — та платила триста гривен и всегда добавляла банку варенья.
Демиду тогда было четыре, когда отец ушёл. Не умер, не пропал без вести — просто собрал сумку и уехал в Польшу, сказал, на заработки, и первые полгода звонил. Потом реже. Потом только на день рождения сына, а потом и это прекратилось. Алименты приходили рывками: то две тысячи, то ничего по три месяца, а один раз — открытка с видом Кракова без единого слова внутри.
Оксана не жаловалась. Соседи считали её сильной, коллеги называли железной, а мать Оксаны, баба Валя, до самой смерти повторяла: «Ты у меня как скала».
Скала эта по ночам иногда сидела на кухне с чашкой остывшего чая, накручивая на палец нитку от подола халата, — не потому что нечего было сказать, а потому что говорить было некому.
Демид вырос. Поступил в политех на программиста, снял квартиру в общаге, потом с друзьями на Позняках. Звонил маме по воскресеньям, приезжал на праздники, привозил цветы на восьмое марта — обычные гвоздики, потому что знал: она не любит, когда он тратится.
Со стороны казалось — всё хорошо. Мать вытянула, сын состоялся, жизнь наладилась.
Но в тот вечер, когда Демиду исполнилось двадцать шесть, за столом на его дне рождения — в съёмной квартире, с тремя друзьями и тортом из «Мирового Хлеба» — он встал, чтобы налить себе воды, и застыл у окна. Стакан в руке так и остался пустым, вода из графина капала мимо, на подоконник.
— Ты чего? — спросила его девушка, Марта.
Он поставил стакан на подоконник, не долив.
— Просто подумал, что отец сегодня даже не написал.
Марта не знала, что сказать. Друзья притихли, кто-то предложил разлить ещё вина, разговор быстро свернул в другую сторону — про футбол, про новую серию сериала. Но тот момент у окна остался у Марты в памяти надолго: как человек, у которого, казалось бы, было всё — мать, любящая девушка, диплом, хорошая работа в айти-компании на Печерске — за секунду стал маленьким мальчиком, который ждёт открытку.
Через месяц Марта рассказала об этом Оксане — случайно, за чаем, не думая, что это станет разговором.
— Он говорил, что скучает по отцу?
— Не то чтобы скучает. Просто… спросил, почему тот не звонит. Хотя бы иногда.
Оксана долго вертела в руках ложку, помешивая чай, который давно остыл и мешать было уже незачем.
— Я думала, у него всё в порядке, — сказала она тихо. — Я столько работала, чтобы у него всё было в порядке.
— У него в порядке, Оксана Ивановна. Он вас обожает. Просто… это разные вещи, наверное. Любить вас — и не переставать ждать его.
Эта фраза застряла в Оксане, как заноза, которую невозможно вытащить, потому что не видишь, где она сидит.
Она стала внимательнее слушать сына. Заметила, что Демид никогда не рассказывает истории из детства, где был бы отец — даже нейтральные, даже смешные. Заметила, что при виде отцов с детьми на площадке возле дома он на секунду замедляет шаг. Заметила, что в его телефоне до сих пор сохранён номер отца — подписанный просто «Батько», без фамилии, — хотя тот не звонил уже лет восемь.
Оксана не стала устраивать разговор специально. Но однажды, когда Демид приехал забрать зимние вещи из старой квартиры на Русановке, она достала из шкафа коробку из-под обуви. В коробке лежали открытки — все, что когда-либо присылал отец, штук пять за пятнадцать лет — и старые фотографии, где Демиду года два-три, и отец держит его на плече возле моря в Скадовске.
— Я хранила, — сказала Оксана. — Думала, тебе не нужно. А может, и нужно.
Демид сидел на табуретке, вертел в руках открытку с Кракова — ту самую, без слов внутри, — и долго её разглядывал, будто там могло появиться что-то новое.
— Мам, я не в претензии к тебе. Ты понимаешь? Ты дала мне всё.
Оксана взяла из коробки фотографию — ту, где сын на плече у отца в Скадовске — и провела большим пальцем по загнутому уголку, стараясь его разгладить.
— Знаю. Только вот углы у фотографий не разглаживаются, сколько ни три. Так и с этим.
Он не ответил сразу. Потом сказал только:
— Я не знаю, чего мне не хватает. Может, просто хотелось бы знать, почему он так решил. А не строить догадки.
Оксана посмотрела на сына — взрослого мужчину с бородой, в свитере, который она когда-то ему связала, — и сложила фотографию обратно в коробку, ровно, лицом вверх.
Она достала телефон.
— У меня есть номер его сестры, тёти Люды из Тернополя. Она с ним на связи иногда. Если захочешь — она может дать контакт. Решать тебе.
— А ты как к этому относишься?
Оксана убрала телефон на стол экраном вниз и разгладила ладонью скатерть рядом с ним, будто там была складка.
— Я пятнадцать лет решала, что тебе есть на завтрак и в какую секцию ты пойдёшь. Это я решила. А вот это — уже не моё дело, Демид. Хочешь звонить — звони. Не хочешь — коробка постоит в шкафу ещё пятнадцать лет, ничего с ней не будет.
Демид взял телефон, посмотрел на экран, где высветился незнакомый номер с кодом другого города, и набрал его в свой контакт-лист — не под именем «Батько», а просто цифрами, без подписи.
Оксана убрала коробку обратно в шкаф — но не всю: открытку с Кракова забрала себе, положила в кошелёк, за фотографию сына в детском саду, и щёлкнула замочком.
