Когда выносили Анастаса Пападопулоса из афинского роддома, акушерка сказала его матери:
Ну и хлопец! Богатырём вырастет!
Мать ничего не ответила. Уже тогда она смотрела на свёрток, как будто достался ей по ошибке: вроде её, а вроде и не её.
Анастас Пападопулос никаким Гераклом так и не стал. Он вырос лишним, что ли. Знаете, бывает такой ребёнок: вроде бы родился, а куда его пристроить непонятно.
Опять твой диковинный карапуз на песочнице заседает! Всех детей распугал! доносился с второго этажа голос тёти Марики, главной защитницы дворового миропорядка и постоянного поставщика свежих новостей о цене на оливки.
Мать Анастаса, женщина уставшая, с глазами цвета фраппе без кофеина, обычно только отмахивалась:
Не нравится не смотри. Он тихо сидит.
И вправду: Анастас сидел себе тише воды, выше травы. Крупный, неуклюжий, голову всё время вниз, руки как у статуи Зевса, вдоль ног. В пять молчал. В семь мычал. В десять заговорил. Лучше бы не надо было голос скрипучий, будто проигрыватель старого рембетико в последней стадии.
В школе его пересадили на последнюю парту, к окну с видом на чахлый кипарис. Учителя иногда тяжёлым взглядом отмечали:
Пападопулос, ты вообще на связи? спрашивала математичка, отбивая формулы мелом.
Анастас кивал. Он слышал, просто не видел смысла вступать в этот диалог. Тройку всё равно поставят чтобы статистику не портить, и с миром отпустят.
Одноклассники его не били боялись. Анастас ростом был как борец по греко-римской, а силой как грузовой элеватор. Но друзьями тоже особенно не обзавёлся. Его обходили так, будто он большая лужа после зимы лучше вкруговую, с выражением «фу».
Дома, если можно это назвать домом, было не лучше. Когда Анастасу исполнилось двенадцать, к ним заехал отчим человек с философией «ешь меньше, пользы ноль».
Только чтоб я его здесь не видел, когда с работы прихожу! Ест как двое, пользы курам на смех.
И Анастас исчезал. Бродил по стройкам, зависал в подвалах, тренировался быть невидимым. Это было его супер-умение: сливайся с стеной, становись одним целым с бетонной балкой, исчезай на фоне кафельной плитки.
В тот вечер, когда его жизнь, наконец, сказала «оливе», моросил противный афинский дождь. Анастас, пятнадцатилетний, сидел на лестнице между четвёртым и пятым этажами. Домой нельзя: у отчима вечеринка, с гостями, дымом и, возможно, угрозой получить по макушке.
Дверь напротив скрипнула вышла тётя Флера Николопулу. Одинокая, лет шестьдесят семь. Все соседи считали её странной: ни на лавочке не посидит, ни ценники на помидоры не обсудит, спину держит прямо, как у олимпийской чемпионки.
Посмотрела на Анастаса не с жалостью, не с презрением а оценивающе, будто на сломанный электрокамин: «Ну-ка, починить можно?».
Чего расселся? спросила строго и низким голосом.
Анастас шмыгнул носом:
Просто.
Просто у нас кошки половятся, отрезала она. Есть хочешь?
Есть Анастас хотел всегда. В холодильнике у них разве что тараканы кашу сварить могли бы.
Ну? Я два раза не повторяю.
Он поднялся и, путаясь в своих громадных ногах, последовал за ней.
В квартире у тёти Флеры всё было не как у людей книги везде: на полках, на полу, на табуретках. Пахло старой бумагой и чем-то мясным, как из хорошей таверны.
Садись, только руки помой! махнула на табурет у стола. Мыло хозяйственное, как у нормальных людей.
Анастас тут же помыл руки. Перед ним поставили тарелку с картошкой и бефтекси настоящий, с кусками мяса, не с намёком на мясо. Он ел жадно, почти не жуя. Тётя Флера глядела за этим, подперев щёку:
Не торопись, не воровай никто у тебя не отнимет. Жевать надо, желудок спасибо не скажет.
Анастас сбавил скорость.
Ευχαριστώ, пробормотал, вытирая рот рукавом.
Рукав? Ты чего, в деревне вырос? Салфетки не для мебели лежат! пододвинула пачку. Ты, парень, я смотрю, совсем дикарь. Мать твоя где?
Дома, с отчимом.
Ясно, ты там лишний.
Сказала, как «Дождь пошёл» или «Оливковое масло подорожало» констатация, не трагедия.
Слушай сюда, Пападопулос, перешла на учительский тон. У тебя два пути: сидеть тут и скиснуть, или взять себя в руки. Сила у тебя есть, а вот голова пока турбулентность.
Я тупой, смиренно признался он. В школе говорят.
Они много чего говорят. Там всё под шаблон. А ты не шаблон. Ты другой. Руки твои откуда растут?
Анастас посмотрел на ладони широкие, костяшки сбитые.
Не знаю.
Завтра выясним. Кран мне починишь, течёт как Ниагара, а сантехник в Афинах нынче стоит, как билет на Олимпиаду. Инструменты дам.
С этого дня Анастас стал заходить к тёте Флере каждый вечер. Сначала чинил кран, потом ремонтировал розетки и замки. Вышло, что у него действительно золотые руки: чувствовал каждую деталь, будто родился в мастерской.
Тётя Флера не нянчилась: учила строго, с характером.
Не так держишь! Кто так отвёртку берёт? Как вилку для мусаки, что ли? Давай с упором!
Шлёпала по рукам деревянной линейкой. Больно, но по делу.
Книги давала не про интегралы, а про людей и жизнь: про путешественников, изобретателей, первопроходцев.
Читай, иначе мозги зацветут. Думаешь, ты один такой? Таких миллионы было и будет. И ничего выбрались.
Потихоньку Анастас узнал её историю: всю жизнь была инженером на заводе. Мужа рано схоронила, детей не было. Завод закрыли, живёт на пенсию, да иногда переводит что-то для технических журналов. Не озлобилась, спину не согнула.
У меня никого нет, однажды сказала. У тебя, считай, тоже. Это не конец, а только начало.
Анастас не очень понимал, но кивал.
Когда стукнуло ему восемнадцать, пришла пора в армию. Тётя Флера накрыла стол: пироги, халва, варенье ручной работы.
Слушай, Анастасис, вот прям так, серьёзно, по имени-отчеству. Не возвращайся сюда. Пропадёшь. Здесь всё прилипло те же стены, та же тоска, те же разговоры про фасоль. Армию отслужишь езжай в Салоники, на юг, на стройки, хоть на Крит. Но сюда ни ногой.
Κατάλαβα, кивнул он.
Вот тебе, протянула конверт. Тридцать тысяч евро. Всё, что скопила. С умом хватит, на первое время. Запомни: ты никому ничего не должен. Кроме себя. Будь человеком, Анастасис. Не ради меня. Ради себя.
Хотел отказаться. Но увидел её строгий взгляд нельзя. Это был последний урок.
Он ушёл.
И не вернулся.
Двадцать лет спустя
Двор теперь был другим: старые маслины спилили, а вместо них выложили асфальт под парковки. Скамейки сменили на железные сидеть неудобно, зато не стащишь. Дом с облупившейся штукатуркой, удивительно упорный в своём стоянии на этом месте.
К подъезду медленно подъехал чёрный джип. Из него вышел высокий, плечистый мужчина лет под сорок. Лицо обветренное критским ветром, но глаза уверенные и спокойные.
Это был Анастасис Пападопулос, которого сейчас звали «κύριος Αнастасис» владелец строительной фирмы в Салониках. В штате сотня людей, три крупных объекта, репутация «строю так, что самому не стыдно».
Он поднялся с самых низов: разнорабочий, потом бригадир, прораб, вечерами учёба. Складывал, покупал, рисковал, два раза был на мели, два раза поднимался. Те тридцать тысяч от тёти Флеры давно вернул исправно переводил ей евро каждый месяц, хотя она ворчала и грозилась выкинуть. Но деньги брала.
А потом почта стала возвращать переводы: «Адресат не найден».
Он посмотрел на окна пятого этажа. Там было темно.
Во дворе сидели новые женщины те, что пьют латте без кофеина и обсуждают цены на арбузы.
Простите, обратился Анастас к одной из них, вы не знаете, кто теперь живёт в пятой квартире? Флера Николопулу?
Женщины тут же оживились: да кто же будет игнорировать владельца джипа в дорогом пальто?
Ой, что вы! одна понизила голос. Флера плохо стала. Память совсем подводит. Всё путает, квартиру на каких-то родственников оформила, а сама В село увезли, кажется.
В Лягониси, по-моему, помогла вторая. Там дом полуразваленный. Появился племянник какой-то. Хотя у неё никого не было странно. Квартиру уже продают.
Анастаса внутри сковало: схему таких историй он знал не понаслышке. В Салониках навидался: старикам находят липких «родственников», бумаги оформляют и в глушь.
Где это Лягониси?
За районом, километров сорок, дорога не фонтан, но доехать можно.
Анастасис молча поехал.
Лягониси почти пустое, полуразрушенное село. Половина домов призраки, улицы заросли травой, из живых десяток старичков да пара семей, от которых даже критские оливки отвернулись бы.
Нужный дом его ждал: забор перекосился, во дворе беспорядок, бельё на верёвке.
Анастасис толкнул хлипкую калитку. С хмурым взглядом вышел тип небритый, в майке, где когда-то был логотип Олимпиады-95, с лицом человека, для которого утро повод выпить.
Тебе чего, босс? Потерялся?
Флера Николопулу где?
Какая ещё Флера? Нет у нас таких, иди своей дорогой.
Дальше разговор был короткий: Анастасис взял «племянничка» за грудки и отодвинул в сторону одной рукой. Тот слегка отлетел в кусты.
В доме пахло плесенью и чем-то кислым.
В первой комнате кавардак с тарелками и объедками.
Во второй на железной кровати лежала она: худая, седая, взгляд скользил мимо.
Он узнал её сразу, даже если память у неё стала, как решето.
Это я, тётя Флера. Анастас. Помните? Который краны чинил.
Глаза затуманились, потом в уголках заблестели слёзы:
Анастас Вернулся Человеком стал
Стал, благодаря вам.
Он аккуратно завернул её в одеяло и взял на руки. От неё пахло болезнью но под этим был тот самый знакомый запах: старые книги, хозяйственное мыло, терпкость свободы.
Куда мы?
Домой. Ко мне домой. Там тепло, и книг хоть открывай библиотеку.
На выходе «племянничек» попытался спорить:
Ты куда её тащишь?! Она мне дом подписала, я за ней смотрю!
Анастасис посмотрел спокойно, да так, что тот сам чуть не рассыпался:
Всё расскажешь адвокатам, полиции, прокуратуре. И если выяснится, что ты её обманом сюда засунул поверь, найдём общий язык.
Тот сразу как арбуз в жару сдулся.
Дальше был долгий процесс: экспертизы, суды, бумажки, проверки. Полгода ушло, чтобы оспорить дарение квартиры подписывала она уже вне себя. «Племянник» оказался обычным аферистом, уже судимым. Квартиру вернули. Его отправили в общежитие, где солнце не светит.
Но квартира была уже ни к чему.
Анастасис построил дом большой, из кипрской сосны, в пригороде Салоник. Не особняк с колоннами, а дом-фортецию с просторной кухней, печкой и окнами на пол-Аттики.
Тётя Флера жила на первом этаже, в самой светлой комнате. Лучшие врачи, сиделка, средиземноморская диета. Она стала розовеет щёки, глаза посветлели. Память, правда, не особо вернулась путала имён, не всегда сразу вспоминала даже чай, но характер остался прежний:
Это у тебя в углу паутина или руины Парфенона? Ты где домработницу нашёл, на островах без уборки?
Анастас улыбался.
Только этим он не ограничился.
Однажды приехал с работы не один: с ним вышел паренёк. Худой, вроде скамейки для грека, с испуганным взглядом и старым шрамом на скуле, одежда, как после распродажи на прошлогоднем складе.
Вот, тётя Флера, познакомься: это Стратос. На стройке нашёлся, жить негде, из детдома, руки золотые, а в голове бриз.
Тётя Флера бросила взгляд, поправила очки:
Чего стоишь? Руки мыть и за стол! Мыло там же. Сегодня у нас кефтедес!
Стратос замялся, Анастас подмигнул: всё хорошо, заходи.
Через месяц в доме появилась Евангелиа. Девочка, двенадцать лет, хромает на левую, голову держит низко. Мать лишили прав за пьянство и скандалы, её оформил подопечной Анастасис.
Дом наполнился особой тишиной: не показная благотворительность семья. Семья никому не нужных и не вписавшихся.
Анастасис смотрел, как тётя Флера учит Стратоса держать стамеску, приговаривая и слегка проезжая по рукам тем самым школьным линейкой. Как Евангелиа читает книгу вслух, запинаясь, но старательно как на экзамене по новогреческому.
Анастасис! кричит Флера. Не тормози, шкаф двигать надо, молодёжь не справляется!
Уже иду!
Он шёл к ним. К своей странной, неровной, зато настоящей семье и первый раз за сорок лет чувствовал себя не лишним, а главным человеком на своём месте.
Ну что, Стратос, спросил он вечером, когда все легли. Как тебе тут?
Ну, нормально, дядь Анастасис. Только
Что только?
Странно. Зачем вам это? Я же никто.
Анастасис сел рядом, протянул ему яблоко.
Знаешь, однажды мне сказали: «Просто кошки плодятся».
Стратос хмыкнул.
Что это?
Это значит: просто так ничего не бывает. Ни хорошего, ни плохого. Всё по делу, всё к чему-то приводит. Ты не просто так здесь. Я, кстати, тоже.
В доме снова вспыхнул свет тётя Флера упрямо перечитывала книжку, наплевав на предписания врачей.
Ладно, спать. Завтра дел невпроворот. Забор будем чинить.
Καληνύχτα, дядя Анастасис.
Καληνύχτα!
Он остался на крыльце под греческим небом. Тихо, спокойно. За стенкой никто не орёт, из кухни не пахнет гарью, в сердце ни страха, ни холода. Живут сверчки и далёкое эхо трассы.
Он знал, что не спасёт всех выброшенных на обочину жизни. Но этих спас. И тётю Флеру. И самого себя.
Пока этого было вполне достаточно.
А дальше будет видно. Как его когда-то научили.
