Надя Ковальчук третий раз перечитывала строчку в блокноте, хотя уже знала её наизусть. За стеклом гримёрки гудел коридор — где-то там носили штативы, кто-то ругался из-за пропавшего микрофона, а она сидела перед зеркалом и держала в руках старую молитву, переписанную от руки на листке в клетку.
«Господи, вложи в Твои руки мои тело, разум и душу. Ты — Врач, для Которого нет ничего невозможного. Коснись всякого места, что нуждается в исцелении, наполни меня миром и силой. Во имя Иисуса, аминь».
Эту молитву ей дала бабушка одиннадцать лет назад, когда Надя лежала в областной больнице после операции и врачи говорили обтекаемо, не глядя в глаза. Бабушки уже не было в живых три года. А листок остался — потрёпанный, с оторванным уголком, пахнущий чем-то домашним, хотя ничем он пахнуть уже не мог.
Сегодня Надя должна была впервые за долгое время выйти в прямой эфир — вести утреннюю передачу о здоровье на региональном канале. После болезни она год не появлялась на экране. Редактор канала, Оксана Гнатюк, женщина резкая и прагматичная, взяла её обратно неохотно: «Посмотрим, как зритель отреагирует. Если рейтинг просядет — извини, вернём Стрельцову».
Стрельцова — это была молодая ведущая, которая вела эфиры весь год Надиного отсутствия и явно не собиралась уступать место без боя.
В дверь гримёрки постучали. Вошла Оксана с планшетом в руках, не поднимая глаз от экрана.
— Пять минут. Костюм готов? Румяна не размазались?
— Готова, — сказала Надя и сложила листок пополам, спрятала в карман пиджака.
— Что это у тебя было? — Оксана мельком глянула на её руки.
— Так, память.
— Ну смотри, без сантиментов в эфире. У нас формат бодрый, зритель по утрам хочет позитив, а не… — она сделала паузу, подбирая слово, — не вот это всё.
Надя кивнула, хотя внутри что-то сжалось. За окном гримёрки моросил дождь, по стеклу текли грязные разводы — типичный винницкий сентябрь, когда лето уже сдалось, а тепло ещё цепляется за карнизы крыш.
В коридоре, у автомата с кофе, Надя столкнулась со Стрельцовой — Мариной, двадцати шести лет, в узких джинсах и с чашкой капучино в руке.
— О, ты сегодня в эфире, — сказала Марина без особой теплоты. — Удачи. Хотя знаешь, я бы на твоём месте после такого перерыва начинала с чего-то полегче. Не сразу в прямой эфир.
— Спасибо за совет, — ответила Надя ровно.
— Я не советую. Просто говорю, что думаю.
Марина отпила кофе и пошла дальше, стуча каблуками по линолеуму. Надя проводила её взглядом и заметила на подоконнике горшок с засохшим кактусом — видимо, ничей, забытый ещё с прошлой весны. Странно, что никто не выбросил.
В студии всё было готово: два кресла, стол с логотипом канала, за камерами суетился оператор Толик, немолодой уже мужчина, который работал на канале с момента его основания. Он подмигнул Наде, когда та садилась в кресло.
— С возвращением, Ковальчук. Не дрейфь.
— Стараюсь, Толик.
Загорелся красный огонёк. Голос режиссёра из-за камеры отсчитал: «Пять, четыре, три…» — и дальше уже без звука, на пальцах.
Надя улыбнулась в камеру, представила себя и тему выпуска — про реабилитацию после операций, про то, как человек возвращается к жизни после болезни. Голос звучал ровно, руки не дрожали. Она вела эфир двадцать три минуты, и всё шло гладко, пока в студию не позвонил зритель — прямой эфир предполагал звонки.
— Здравствуйте, вы в эфире, — сказала Надя, услышав щелчок соединения.
Голос в трубке был мужской, пожилой, чуть дрожащий.
— Надежда… Ковальчук, это правда вы? Я вас помню, вы год назад пропали с экрана. Болели, говорят?
Надя на секунду замерла — вопрос был не по сценарию, редактор в наушнике что-то резко зашептала, требуя перевести разговор в другое русло.
— Да, была операция, — ответила она спокойно, глядя прямо в камеру. — Год восстанавливалась.
— А я вот тоже, — продолжил мужчина. — Инфаркт в прошлом марте. Думал, всё, конец. А тут внучка мне листочек подсунула, молитву какую-то, говорит, бабушка одна дала. Я, если честно, не сильно верующий, но читал каждый день. И знаете, стало легче. Не физически сразу, а вот… на душе.
В студии повисла пауза — та, за которую Оксана точно оторвёт Наде голову после эфира. Но Надя не спешила её заполнять.
— Как звали вашу внучку? — спросила она тихо.
— Оля. Оля Дзюба, из Немирова.
Надя достала из кармана пиджака сложенный вдвое листок — прямо в кадре, руки чуть подрагивали, когда она разворачивала бумагу.
— У меня тоже есть такая молитва, — сказала она в камеру. — Мне её дала бабушка перед моей операцией. Может, это разные листочки. А может, один и тот же текст ходит по людям уже много лет и помогает не столько словами, сколько тем, что кто-то рядом о тебе думает.
Толик за камерой опустил объектив на долю секунды, будто сам растрогался, и тут же вернул кадр.
Звонок закончился, эфир пошёл дальше по сценарию, но что-то в студии изменилось — Оксана в аппаратной уже не шептала указания, просто смотрела на монитор.
После эфира, в коридоре, Оксана догнала Надю у гримёрки.
— Ты нарушила регламент. Личное в кадре, незапланированный разговор…
— Знаю, — Надя не стала оправдываться.
— Звонки посыпались после этого сегмента. Соцсети канала взорвались, — Оксана посмотрела в планшет. — Люди пишут: «наконец нормальный эфир, а не картонные улыбки». Просят повторить рубрику.
Надя молчала, ждала, к чему это идёт.
— В общем, — Оксана выдохнула, — с понедельника рубрику про реабилитацию оставляем за тобой постоянно. Стрельцова пусть ведёт вечерний блок, там её формат подходит больше.
Марина, стоявшая неподалёку у автомата с кофе, услышала это и вышла из коридора, ничего не сказав, только чашка в её руке стукнула о край стойки чуть сильнее, чем нужно.
Вечером, дома, в маленькой квартире на Хмельницком шоссе, Надя достала папку — обычную канцелярскую, из тех, что продают в любом киоске за пятнадцать гривен, — и вложила туда листок с молитвой, теперь уже под прозрачный файл, чтобы бумага не истрепалась дальше. Рядом положила визитку зрителя, которую взяла у редактора: Олег Дзюба, Немиров, телефон. Она решила связаться с ним и с его внучкой Олей — не для эфира, а просто так.
За окном шумел дождь, где-то во дворе лаяла соседская собака, привязанная у подъезда, а на кухне тихо тикали старые настенные часы, оставшиеся ещё от бабушки. Надя закрыла папку, отложила её на полку рядом с фотографией, где они с бабушкой сидят на лавочке у дома в Немирове — за год до того, как всё началось.
Она не молилась вслух. Просто сидела за столом, положив руки на закрытую папку, и слушала, как дождь стучит по подоконнику — ровно, без спешки, как будто у него было ещё очень много времени.
