Дед, живущий на постой в хату
Степан Ильич стоял на меже, рука на рычаге комбайна, и не двигался. До опушки оставалось тридцать метров — початки на будыльях, зерно, которое можно ещё взять, кредит за трактор давил, сто двенадцать тысяч гривен, срок до марта. Петро с соседнего трактора уже кричал: «Ты чего встал, дед?» А Степан всё смотрел на эту полосу впереди, будто она вросла в землю крепче, чем весь остальной урожай.
Мыколайчук Степан держал хозяйство под Уманью одиннадцать лет — двадцать три гектара, кукуруза, подсолнух, немного ячменя. Земля отцовская, и до того дедовская, и Степан привык считать каждый мешок зерна так, будто он последний. Поле у него всегда выкашивалось подчистую, до последнего колоска, до самой межи — так делал отец, так делал дед.
В позапрошлую осень приехала к нему внучка, Оленка, студентка биофака из Киева, на каникулы. Приехала — и первым делом полезла в комбайн, спрашивать, зачем он выкашивает поле подчистую.
— Дед, а куда зимой зайцу деваться? Куда синице?
Степан только рукой махнул: мол, не до птиц, урожай продать надо, кредит висит.
В декабре сосед его, Гнатюк Василь, позвонил среди ночи — у него волки к самому забору подошли, овцу задрали. Степан вышел во двор, снег по колено, тихо, ни ветерка, и подумал: голодный год, зверью бежать некуда, всё выкошено до земли на сорок километров вокруг.
Оленка тогда сказала — не с упрёком, просто так, разливая чай по кружкам:
— В некоторых странах фермеры специально часть поля не убирают. Полоску вдоль леса оставляют — там семена, там мыши прячутся, там сова потом охотится. И у них поля не пустеют. Птицы держат вредителя, мышей ловят, и химии меньше надо.
Степан не ответил тогда. Слушал, крутил в руках пустую чашку.
А весной случилось то, чего он не ждал — на соседнем поле, у Гнатюка, который тоже выкосил всё под ноль, полчище полёвок съело всходы подсолнуха почти под корень. Гнатюк матерился на всё село, считал убыток — сорок восемь тысяч гривен чистыми, урожай пропал.
Степан в тот год ничего не менял, но запомнил. Долго прикидывал, стоя на меже с трактористом Петром, — тот ещё смеялся: дед, ты что, зайцев кормить будешь вместо кредит закрывать.
И вот осенью, когда убирали кукурузу, он остановил комбайн, не доехав тридцать метров до опушки. Рука лежала на рычаге, и он ещё секунду держал её там, глядя на эти тридцать метров — на зерно, которое так и останется стоять, на цифры кредита, которые крутились в голове быстрее любого счётчика. Потом заглушил двигатель.
Петро подбежал, спросил напрямую:
— Ты чего, дед? Там же зерна на двадцать, может тридцать тысяч гривен стоит.
— Оставь, — сказал Степан. — Пусть будет.
Полоса шириной метров пять, вдоль всей северной границы поля, так и осталась стоять — с будыльями, с початками, с сорной травой между рядами.
Всю зиму он ходил туда проверять — не для того чтобы что-то забрать, а просто смотреть. Следы заячьи по снегу крест-накрест. Однажды увидел, как канюк сидит на суховатом будылье кукурузы, высматривает мышь в стерне. А в феврале, в самые морозы, когда снегу намело по пояс, полоса эта стояла тёмной линией вдоль белого поля — и там что-то шевелилось постоянно, туда-сюда, мыши, птицы, один раз лиса пробежала.
Гнатюк по весне снова к нему заходил, уже не смеялся — спрашивал, сколько семян нужно оставлять на гектар и как считать, чтобы прибыль не сильно просела.
Степан достал папку — обычную канцелярскую, с расчётами за два года, куда записывал урожайность до полосы и после. Разница по кукурузе вышла небольшая, три процента потерь на той северной границе. Зато на подсолнухе, что рос ближе к лесополосе, вредителя в тот год почти не было — совы и канюки, что держались у нескошенной полосы, выели полёвок подчистую.
— Вот тут смотри, — сказал Степан, ткнув пальцем в цифры. — Тридцать тысяч я не добрал с той полоски. А сорок восемь ты потерял, потому что мыши сожрали всё под корень. Кто в плюсе?
Гнатюк долго сидел над этой папкой, потом кивнул и в ту же осень сам оставил полосу вдоль своего леса — узкую, метра три, но оставил.
Степан кредит за трактор закрыл в срок, к марту, как и обещал. А полоску вдоль северной межи с тех пор не трогает — уже третий год.
Оленка теперь, приезжая на каникулы, первым делом идёт туда, вдоль опушки, с потрёпанным блокнотом в клеёнчатой обложке — записывает столбиком, сколько видов насекомых и птиц там держится, для курсовой, и каждую весну сверяет цифры с прошлогодними, обводит карандашом то, что появилось новое. Степан ходит следом, несёт термос с чаем, разливает по двум крышкам-стаканчикам и молчит — только иногда наклоняется и пальцем указывает на свежий след в земле, а Оленка тут же присаживается на корточки и заносит его в блокнот.
