Оксана Величко работала кассиром в супермаркете на Оболони и в травах не разбиралась совсем — максимум ромашку в пакетике заваривала, когда горло болело. А вот её соседка по даче в Ворзеле, баба Галя, восемьдесят два года, держала на подоконнике банки с сушёными листьями и травами, которые собирала сама, ещё с мая по сентябрь, по одной ей известному графику.
Разговор про подорожник начался случайно. Оксана порезала палец, открывая консервы для внука, и баба Галя молча сорвала лист у забора, помяла его в пальцах — так, что он пустил сок, — и приложила к ранке.
— К вечеру и не вспомните, — сказала она.
И правда не вспомнила.
С этого и завязалось. Баба Галя начала рассказывать — не всё сразу, а по чуть-чуть, за чаем на веранде, — что из подорожника можно сделать настойку от кашля, что сок помогает при язве, что сушёные листья заваривают при гастрите, а к ушибам прикладывают свежие, помятые. Что собирать его нужно подальше от дороги, в тихом месте, где машины не ездят. Что триста грамм сухих листьев баба Галя каждую осень пересыпает в холщовые мешочки и хранит в кладовке — хватает на всю зиму для всей семьи.
Оксана слушала вполуха. У неё были дела поважнее: муж, Виталий, полгода назад вложил сорок тысяч гривен в ремонт СТО — станции техобслуживания, которую держал вместе с младшим братом, Артёмом, на два хозяина. Обещали поделить прибыль пополам, как отец завещал: гараж достался братьям после его смерти, оформлен был на обоих, пятьдесят на пятьдесят.
В больницу на Подоле Виталия положили в четверг — гастрит обострился так, что скорая приехала прямо в бокс, где он менял масло. Капельница, зонд, палата на четверых, запах хлорки и чужой еды из тумбочек. На третий день пришёл Артём — в спецовке, прямо со смены, с папкой под мышкой.
— Подпиши, — сказал он, раскладывая листы на тумбочке поверх капельницы для питания. — Чтоб СТО не стояло, пока ты тут. На запчасти доверенность, я же не могу без бумажки заказ забрать.
— Дай почитаю, — сказал Виталий, но рука с иглой в вене дрожала, буквы плыли, и он только повёл пальцем по строчкам, не разбирая слов.
— Да что там читать, обычная форма, — Артём уже протягивал ручку. — У меня склад ждёт, мне ехать.
Виталий расписался внизу листа, там, где ткнул пальцем брат, и отвернулся к окну — за окном шёл дождь, и хотелось спать.
Через две недели, дома, разбирая почту, он нашёл конверт из нотариальной конторы в Броварах. Вскрыл, прочитал один раз, потом второй.
— Оксан, — позвал он жену на кухню и положил бумагу на стол рядом с чайником. — Тут написано, что доля… что гараж теперь на Артёма записан. Весь.
Оксана взяла листок, поднесла ближе к лампе, будто от этого текст мог измениться.
— Как — весь?
— Не знаю. Я подписывал что-то про запчасти.
Оказалось — доверенность на управление долей с правом продажи. Артём через месяц эту долю "продал" сам себе, за смешные деньги, тихо, без скандала.
— Он мне сказал — мол, ты болел, я о деле думал, — рассказывал Виталий жене на веранде у бабы Гали, куда они приехали отсидеться после скандала, крутя в руках пустую чашку. — А по сути обокрал. Родного брата.
Баба Галя слушала, кивала, потом ушла в дом и вынесла банку с сушёным подорожником и стопку исписанных бумажек — старые рецепты, переписанные от руки ещё её матерью в сорок седьмом году.
— От желудка тебе сейчас важнее всего, — сказала она, отсыпая на блюдце сухие листья. — А остальное — это уже не к подорожнику.
Подорожник и правда помог: баба Галя заваривала Виталию сухие листья с ромашкой, три раза в день по полстакана, добавляла ложку мёда. Врач в поликлинике на Троещине посмотрел новые анализы и хмыкнул:
— Ну надо же. Что вы там пьёте?
А Оксана в это время сидела в кабинете на Печерске напротив юриста Ковтун — женщины лет сорока пяти в очках на цепочке, которая листала копию доверенности и выписку из истории болезни.
— Смотрите сюда, — она постучала ногтем по строчке. — Время подписи документа — четырнадцать сорок. А вот запись медсестры — в четырнадцать двадцать пациенту поставили капельницу с обезболивающим. Он физически не мог адекватно понимать, что подписывает. Статья 225 Гражданского кодекса. Оспорим.
Заседания в Дарницком районном суде тянулись почти полгода — переносы, ходатайства, экспертиза почерка, которая ничего не доказала, потому что подпись была настоящая, просто человек, её поставивший, не понимал, под чем подписывается.
Артём приходил хмурый, в костюме не по размеру, с адвокатом, которого, по слухам, оплачивала его жена — она работала в банке и деньги в семье держала под своим контролем. На третьем заседании он не выдержал и, привстав со стула, бросил в сторону брата:
— Да он всё понимал! Читал, кивал, сам ручку взял!
Судья постучала карандашом по столу, призывая к порядку, и вызвала свидетеля — медсестру из отделения на Подоле, невысокую женщину в форме, которая явно волновалась и всё время поправляла бейджик.
— Пациент Величко в четырнадцать ноль-ноль получил обезболивающее внутривенно, — сказала она, глядя в протокол, а не на Артёма. — Давление на тот момент было сто на шестьдесят. Он с трудом держал ложку за обедом, я сама ему помогала.
В зале стало тихо. Артём сел, уставился на свои ботинки.
Виталий за всё заседание не сказал ни слова, только когда судья объявила перерыв и брат, проходя мимо, буркнул: "Я же о деле думал", — Виталий встал.
— Ты о своём деле думал, — сказал он. — Гараж на две фамилии отец оставил. Не на одну.
Суд признал доверенность недействительной, а сделку по "продаже" доли — ничтожной. Долю в СТО вернули Виталию — половину гаража, все документы, печать, право подписи.
Оксана в тот же день забрала в нотариальной конторе на Печерске папку с восстановленными документами — плотную, серую, с печатью суда на первой странице, — и дома, не откладывая, повезла её в магазин металлоизделий за сейфом. Замок в боксе на СТО сменили в тот же вечер: Виталий сам стоял с отвёрткой у двери, пока мастер вкручивал новую личинку, — чтобы у Артёма больше не осталось своего ключа.
С Артёмом Виталий теперь не разговаривает — раз в месяц бухгалтер присылает обоим отчёт по прибыли, деньги делятся пополам через расчётный счёт, автоматически, без встреч и без звонков.
Осенью Оксана вышла на веранду к бабе Гале с корзиной свежесобранных листьев и принялась раскладывать их сушиться на решётке под навесом, а потом пересыпать в холщовые мешочки — так же, как учила соседка. На середине работы в кармане завибрировал телефон: на экране высветилось "Артём". Оксана посмотрела на имя, положила телефон экраном вниз рядом с банкой сушёного подорожника и продолжила пересыпать листья — до самого дна мешочка, аккуратно, не торопясь.
