Я отвечаю на этот вопрос коротко: сына назвал Мироном, дочку — Соломией. И каждый раз, когда пишу эти имена, вспоминаю тот вечер на кухне в Виннице, когда теща впервые произнесла вслух то, что думала о нас все эти два года.
Меня зовут Роман, мне тридцать четыре, работаю мастером по ремонту холодильного оборудования — по вызовам, по кафе и магазинам города. Жена моя, Оксана, преподает в музыкальной школе, фортепиано. Живем мы в её квартире на Хмельницком шоссе, доставшейся ей от бабушки: двушка, окна во двор, где вечно сохнет чужое белье и лает соседский пес по кличке Барон.
С тещей, Лидией Степановной, отношения не заладились с первого дня. Она была уверена, что дочь могла найти партию получше — с квартирой, с машиной, с должностью. А тут мастер по холодильникам, руки в масле, зарплата зависит от количества вызовов. Она этого не скрывала никогда. На нашей свадьбе, произнося тост, сказала: "Ну что ж, Оксаночка выбрала по любви, а не по расчету — похвально". Гости посмеялись, я — тоже, хотя внутри что-то тогда царапнуло.
Когда родился Мирон, Лидия Степановна взяла на себя роль главного эксперта по всему на свете — от подгузников до моих доходов. Приезжала без звонка, открывала холодильник, качала головой при виде обычных сарделек вместо фермерской телятины. Спрашивала у Оксаны при мне, будто меня в комнате нет: "А он вообще откладывает на будущее ребенка? Или все на текущий счет и в карман?"
Я терпел. Думал — переживет она это, привыкнет. У меня своя мать, Галина Ивановна, живет в Житомире, приезжает раз в два месяца, помогает, но никогда не лезет с указаниями. Разница была разительная, и я это чувствовал каждый раз, когда обе бабушки оказывались рядом.
Переломный момент случился в марте, когда Соломии было три месяца, а Мирону — два с половиной года. Мы отмечали день рождения Оксаны у тещи дома, на кухне пахло её фирменным борщом и свежим хлебом, за окном моросил дождь, по телевизору в соседней комнате бормотал какой-то ток-шоу. Мирон, набегавшись, устроил истерику из-за того, что ему не дали лишний кусок торта. Кричал, топал ногами, а я присел рядом, взял его на руки, начал успокаивать.
И тут Лидия Степановна, разливая чай, произнесла — не мне, а как бы в пространство, но так, чтобы я услышал: "Весь в отца пошел. Такой же — чуть что не по нему, сразу истерика закатывает. Гнида, а не характер".
Я замер с сыном на руках. Переспросил — думал, ослышался. Она повторила спокойно, без тени смущения: "А что, не так разве? Слово как слово". Оксана попыталась сгладить, зашикала на мать, но было поздно — я уже поставил Мирона на пол, взял куртки, детские вещи и сказал жене, что мы уезжаем.
Дома, уложив детей, я всю ночь просидел на кухне. Не потому что обиделся за себя — к её колкостям в мой адрес я уже привык, как к фоновому шуму холодильного компрессора. Но она назвала так моего двухлетнего сына. Ребенка, который еще не понимает, что такое обида, но который растет и однажды это слово запомнит и поймет.
Утром я поехал не домой после смены, а к теще. Взял с собой папку с документами — не для скандала, а чтобы разговор был предметным, не эмоциональным. В папке лежали справки о доходах за последний год, распечатка моих banковских переводов на счет Оксаны — регулярных, ежемесячных, с самого рождения Мирона.
Лидия Степановна впустила меня неохотно, стояла в дверях кухни, скрестив руки. Я положил папку на стол, раскрыл. "Вот сколько я перевожу на детей каждый месяц. Вот сколько откладываю на образование Мирона — отдельный счет, вы можете проверить у Оксаны. Вот квитанции за садик, за развивающие занятия, за прививки. Я не прошу вас меня любить. Но слово, которое вы сказали вчера про моего сына — вы его больше никогда не произнесете. Ни при нем, ни при мне, ни за глаза".
Она молчала, глядя в папку, листала бумаги пальцами с ярко-розовым лаком. Потом подняла голову: "Я не хотела о ребенке. Я имела в виду тебя". — "Тем хуже", — ответил я. "Значит, вы называли гнидой отца ваших внуков в присутствии двухлетнего мальчика. Подумайте об этом на досуге".
С того дня я установил простое правило: Лидия Степановна видится с внуками только при мне или при Оксане, и только на нашей территории. Никаких визитов без предупреждения. Никаких комментариев про мою зарплату, мой характер, мою манеру воспитания. Оксана поддержала это условие полностью — сказала, что сама давно должна была так сделать, просто боялась ссоры с матерью.
Прошло почти два года. Лидия Степановна приходит теперь по субботам, звонит заранее, за столом молчит про мои доходы и мой характер. С Мироном, которому уже почти пять, играет в шашки и учит его вырезать снежинки из бумаги. С Соломией, которой полтора года, воркует над коляской. Слово "гнида" в нашем доме больше никто не произносил — ни разу.
А папку с документами я так и храню в шкафу, на верхней полке, рядом с инструментами для холодильных компрессоров. Просто на всякий случай.
