Меня зовут Богдан, мне сорок два, я работаю мастером в автосервисе на Салтовке уже пятнадцать лет. С Ларисой мы вместе одиннадцать лет, из них девять в браке. Двое детей — Максим и Соня. И вот об этом всём мне пришлось вспоминать заново тем воскресным утром, когда я сидел на кухне и ждал, что жена скажет мне то, что уже и так было ясно по её лицу.
Началось всё не с моего телефона — с её. Я тогда об этом не знал. Знал только, что в субботу задержался у Толика на гараже на Клочковской дольше, чем обычно: обмывали его новую «Шкоду-Октавию», купленную в кредит через банк на площади Свободы. Пришёл домой в первом часу, тихо, стараясь не разбудить детей. Лариса не спала — лежала, отвернувшись к стене, но я решил, что она просто устала после смены в поликлинике, где она работает медсестрой. Не придал значения.
А утром она стояла в дверях спальни с моим телефоном в руке. Не с испугом, не со слезами — с каким-то ровным, будничным спокойствием, от которого у меня похолодело внутри быстрее, чем от крика.
— Тебе звонила женщина, — сказала она. — Я ответила. Она не удивилась.
Я не сразу понял, о ком речь. А потом понял — и вот тут стало трудно дышать. Оксана, парикмахерша из салона возле рынка Барабашово, где я стригся последние полгода. Началось всё правда случайно — она предложила выпить кофе после стрижки, я согласился, думал, ничего страшного. А потом одно потянуло другое, и я сам не заметил, как это превратилось в привычку: заезжать к ней после смены, писать ей вечерами, пока Лариса укладывала детей.
Я не собирался ничего разрушать. Честно. У меня и мысли не было уходить из дома, где я одиннадцать лет назад повесил полку в прихожей, где на холодильнике до сих пор магнитик из Одессы с нашего первого совместного отпуска. Просто дома было… тяжело. Работа, кредит за гараж на Клочковской, который мы взяли три года назад вдвоём — Лариса тогда вложила свои отпускные, чтобы хватило на первый взнос, — вечная усталость Ларисы после ночных смен. А с Оксаной было легко. Она не спрашивала, почему я опять задерживаюсь, не считала, сколько я заработал за месяц.
— Собирай вещи, — сказала Лариса тем утром. Спокойно, без крика. — Сегодня же.
Я не спорил. Взял сумку, ту самую, с которой когда-то переезжал к ней в её однушку на Пушкинской, и ушёл к Толику на пару недель, потом снял комнату у знакомого на Клочуновской, ближе к сервису. Первую неделю писал Оксане каждый день, будто это могло что-то залатать. А потом понял: без Ларисы, без детского смеха за стеной, без запаха её борща по воскресеньям — пусто. Оксана в этой пустоте не помогала, наоборот, делала её ещё заметнее. Через три недели я перестал ей писать вообще.
Месяц я себя убеждал, что дело сделано, что назад пути нет. А потом просто не выдержал. Купил в киоске возле метро «Индустриальная» тот самый пшеничный хлеб, который Лариса всегда брала на воскресенье, и поехал к нашему дому.
Она открыла дверь не сразу. Впустила молча, кивнула на кухню. Пахло свежей выпечкой — она пекла пирог с вишней, тот, что готовила по воскресеньям до всей этой истории. Я сел напротив неё за тот же стол, за которым мы одиннадцать лет назад в этой же квартире отмечали свадьбу маленьким кругом — только родители и два друга.
— С той женщиной всё кончено, — сказал я. — Я понял, что натворил. Прошу только одного — шанса. Начать заново.
Лариса слушала, не перебивая, крутила в руках чайную ложку. На её лице читалось не ярость — что-то другое, более тяжёлое. Память, наверное. Про то, как мы вместе ремонтировали эту квартиру, как она рожала Максима, а я стоял под дверью роддома номер шесть, как мы копили на первую машину, старую «Ланос», который потом продали, когда родилась Соня.
— Я не прошу забыть, — сказал я. — Просто дай попробовать снова.
Она не ответила сразу. Сказала, что подумает. Я ушёл, не оглядываясь на дверь — потому что боялся, что если оглянусь, развернусь и уйду насовсем, ещё до её ответа.
Через два дня она позвонила сама и попросила приехать к вечеру. Я приехал с тем чувством, будто иду на приговор, которого заслуживаю.
Она встретила меня в прихожей — той самой, с полкой, которую я вешал одиннадцать лет назад. В руках у неё была папка, синяя, из тех, что продают в любом канцелярском магазине на Барабашово за двадцать гривен. Она протянула её мне.
— Это документы на гараж, — сказала она. — Я была на Клочковской на прошлой неделе, поговорила с Толиком. Переоформила свою долю обратно на тебя полностью. Раньше было пополам, как мы и договаривались, когда брали кредит, теперь — твоё.
Я растерялся, взял папку, не понимая, к чему это.
— А это, — она положила рядом ключи, обычную связку с брелоком в виде футбольного мяча, — от квартиры на Гагарина, которую я сняла на своё имя вчера. Переезжаю туда с детьми в понедельник.
— Лариса…
— Я подумала, — сказала она ровно, без дрожи в голосе, — что не хочу решать сгоряча и не хочу тянуть годами непонятно чего ради. Гараж твой — ты в него вложил душу, пусть остаётся твоим до последней гривны, я не хочу быть совладелицей того, во что давно уже не вкладывалась. А себе я нашла место, где буду сама платить за свет и воду, сама решать, когда закрывать дверь на ключ.
— А дети?
— Дети будут видеться с тобой, как договоримся. Но я не жду тебя. И не запираю дверь назло — я её просто больше не держу открытой специально для тебя.
Она стояла в прихожей, чуть развернувшись к вешалке, будто уже примеряла на себя завтрашние сборы, и поправляла ремешок сумки на плече. Я стоял напротив с папкой в руках и ключами от чужой теперь квартиры на связке с футбольным мячиком, которые она уже убрала в карман. Она шагнула к двери, открыла её для меня и придержала рукой, ожидая, пока я выйду.
