Я эту историю слышала от троих разных людей, и каждый раз финал был один и тот же. Расскажу, как было на самом деле, потому что я соседка через дорогу и всё видела своими глазами.
Жили на нашей Соборной улице в Белой Церкви мать и сын. Оксана Дмитриевна — женщина крепкая, лет шестидесяти, всю жизнь проработала диспетчером на скорой. Голос у неё был поставлен так, что когда она кричала «Дима!» — на другом конце квартала собаки прятались под лавки. А сын Дима — парень тихий, лет тридцати пяти, работал мастером в автосервисе на Вокзальной.
Дом у них был хороший, кирпичный, ещё от деда остался. Пять комнат, сад, виноградник вдоль забора. Оксана Дмитриевна в том доме родилась, в нём же и сына вырастила.
Одна беда — пил Дима по-чёрному.
Не так чтоб валялся под забором. Хуже. Он пил тихо, в своей комнате, после работы. Придёт, откроет бутылку, и до ночи. А потом начал пропадать на три-четыре дня. Позвонишь в сервис — говорят, вышел и не возвращался.
Оксана Дмитриевна находила его в самых неожиданных местах: у друзей в Песчаном, на трассе возле мотеля, один раз вообще в Фастове, куда его занесло попуткой. Привозила, отхаживала, ругалась, плакала.
Два раза лежал в наркологии. Оба раза продержался месяца по три. Потом срыв.
И вот в один из таких чёрных периодов пошла она с утра в церковь на Петропавловской, свечку поставила, а на обратном пути зарулила к нотариусу на Октябрьский бульвар. Вышла оттуда через сорок минут, держа в руках папку, и вид у неё был такой, будто она гирю стопудовую сбросила, а не бумагу подписала.
Что уж там у них в семье случилось — я точно не знаю. Но по улице пронеслось быстро: переписала она дом на брата своего, Михаила. Того самого дядю Мишу, который в Киеве живёт, на Осокорках. Оформляла не дарственную, а договор купли-продажи. За символическую цену, которую, если по-честному, и заплатила-то сама себе.
И главное — Диме ни слова.
Вот это меня больше всего тогда удивило. Ну как так — не сказать родному сыну, что он теперь не хозяин? И не наследник? Ведь у них же единственный сын. Дом, понятно, от деда, но всё же…
А Дима в тот как раз неделю отсутствовал. Вернулся под воскресенье, помятый, злой, с синяком под глазом. Переоделся, поел и сел во дворе курить.
Оксана Дмитриевна вышла на крыльцо с той самой папкой.
— Ну что, нагулялся?
— Мам, не начинай.
— А я и не начинаю. Я заканчиваю.
Она достала копию договора и положила перед ним на стол.
— Читай.
Он прочитал. Перечитал. Поднял на неё глаза. Я смотрела со своего двора через дорогу — у меня как раз бельё висело, я его снимала. Так вот, у него лицо сделалось белое как простыня, которую я складывала.
— Это что? — спрашивает.
— Это договор, сынок. Дом теперь Мишин.
— Как это Мишин? Зачем?
— А чтобы ты его не пропил, Дима.
Он сидел, курил и не знал, куда деть руки. Потом затушил сигарету о подошву, встал.
— Значит, так, да? Все эти годы я тебе помогал, вкалывал на двух работах…
— Какую ты мне вторую работу вкалывал, Дима? Когда у тебя последний раз зарплата была целая? Я твою же зарплату у тебя из-под матраса вынимала, пока ты её в ларек тащил.
Они там ещё с полчаса ругались. Дима кричал, что дом дедовский, что он в нём вырос, что не смеет она так распоряжаться. Что он в суд пойдёт. Что дядя Миша ему как отец был, а теперь… Мать стояла на крыльце, скрестив руки, и повторяла одно:
— А ты брось пить. Дом без хозяина стоять не будет. Хочешь — живи, но хозяин твой — Миша. Хочешь вернуть — докажи.
Собрал Дима вещи в две спортивные сумки и уехал.
Сказал, в Киев, на съёмное. Сквозь зубы бросил матери: «Вспомнишь ещё».
Месяца полтора я его не видела. Оксана Дмитриевна осунулась, ходила сама не своя, но держалась. Поливала виноград, закрывала ставни на ночь. Один раз я с ней разговорилась у калитки — она и говорит:
— Тяжело, соседка. Но пусть лучше так, чем я его живого закопаю. Петля в доме — хуже нет.
Потом приехал дядя Миша. Первый раз за несколько месяцев. И знаете что?
Не ночевать на правах хозяина приехал. А приехал с разговором.
Сели они в доме вдвоём с Оксаной Дмитриевной за стол. Я видела, как она наливала ему чай в ту самую дедову чашку с отбитым краем. Разговор был тихий, через окно не слышно. Только под конец Миша вышел на крыльцо, закурил и сказал громко, так, что я на своей лавочке услышала:
— Неправильно ты, Оксан, сделала.
И всё.
А через неделю Дима вернулся. Трезвый. Подстриженный. С рюкзаком. Прошёл по дорожке, сел на ступеньки крыльца и стал ждать, как пёс, который не знает, пустят его или прогонят.
Оксана вышла.
— Здравствуй, сын.
— Здравствуй. Мам, я это… Поговорить.
И вот тут всё завертелось.
Он ей сказал, что устроился на СТО в Киеве, что снял комнату у тёти Зины, маминой двоюродной сестры. Что с коллективом новым сдружился, а там один парень из АА. Сказал, что ходит на группу. Что не пьёт уже сорок дней. Достал из кармана какую-то медальку на синей ленточке — я потом узнала, у них такие за срок трезвости дают.
— Сорок дней, — повторил. — Тётю Зину спроси.
Оксана молчала. Потом повернулась и ушла в дом. Дима остался сидеть. Я уж думала — всё, вышла к нему с водичкой. А он сидит такой, сгорбился, и крутит в пальцах эту медальку. Нога дёргается.
Минут через пятнадцать Оксана вернулась. В руках у неё была та же папка. Только уже не копия, а оригинал.
— Так, Дима. Давай начистоту. Ты на группу ходишь?
— Да.
— Сорок дней трезвый?
— Да.
— Докажешь — верну. Не докажешь — не обессудь.
И тут она сказала то, из-за чего я эту историю и запомнила на всю жизнь:
— У меня не просто сын, Дима. У меня сын один. И он стоит любого дома. Но дом, сынок, тоже этого сына кормил. И если ты опять уйдёшь в запой — дом я продам совсем. Чужим людям. Ты меня знаешь.
Он встал, обнял её. Они постояли так посреди двора, возле старой яблони.
Прошло четыре года. Дима живёт в этом доме. Не пьёт. Женился на женщине с двумя детьми из соседнего Ксаверова. У Оксаны Дмитриевны теперь внуки.
А на стене у них в кухне висит та самая рамочка с папкой. В ней не медалька и не фотография. В ней чек от нотариуса, которым Оксана Дмитриевна вернула дом себе обратно за ту же символическую гривну. И под стеклом записочка, дядей Мишей писанная: «Сестре с заделом на будущее».
Смеялась она над ней всё время. А Дима говорит — пусть висит. Чтобы помнить.
Я через дорогу теперь вижу, как они вечером чай на веранде пьют. Иной раз Оксана крикнет ему через двор: «Дима! Цибулю почисти!» Он ей: «Зараз, ма». И так на сердце спокойно, будто вся улица вздохнула.
А папку эту, продажную, Оксана не выкинула. Я как-то спросила, почему. Она подумала, сорвала с крыльца сухую ветку винограда, покрутила в руке.
— Это, соседка, не бумага, — говорит. — Это удочка. На ней мой сын сам себя вытащил.
Вот так. Хотите верьте, хотите нет. А медалька та синяя до сих пор у Димы в машине на зеркале болтается.
