Сначала я решила, что в квартире засорилась вытяжка. Стояла на кухне и всё принюхивалась к этому странному запаху — пыль пополам с чем-то приторным, не нашим. А потом открыла стиральную машину и увидела в барабане чужой шарф. Жёлтый, с блёстками, дешёвый. Я такие на барахолке у «Дачи» видела — по сорок гривен за штуку.
Игоря не было уже минут двадцать. Сказал — до «Сільпо», за водой, машину брать не стал, магазин же в соседнем дворе. Шарф лежал мокрым комком поперёк резинового уплотнителя, как будто его вытащили из последней стирки и сунули внутрь второпях.
Я стояла босиком на холодном кафеле и понимала: у меня за спиной живёт кто-то третий.
Мелочи полезли сразу, как только я начала думать. Игорь полтора месяца ходит с новым парфюмом — «Кензо», терпкий, не его. Сказал, что перекупил на распродаже в «Караване». А я по чеку посмотрела — он взял его в «Брокарде» за две четыреста восемьдесят, и чек так и лежал в кармане его куртки. Игорь никогда не тратил на духи больше семисот. Он и джинсы-то покупал на секонде возле Шулявки, потому что «а зачем переплачивать».
Ещё эта его новая привычка — выходить из комнаты, когда звонит телефон. Раньше разговаривал при мне. Теперь — в ванную, и воду включает, чтобы не было слышно. Я пару раз прижималась ухом к двери, но слышала только шум из крана.
Он вернулся через пятнадцать минут с бутылкой воды, поставил на стол и ушёл переодеваться. Про шарф я так ничего и не спросила — вытащила его, сунула в пакет, спрятала на антресоли. Решила: сначала соберу всё остальное, а потом разберусь разом.
Это была суббота. Значит, у нас по плану рынок на Сырце, тёща, торт из «Волконского» по пути. Обычный семейный день.
Я прожила с Игорем восемь лет. Не скажу, что всё было идеально, но когда он в сентябре принёс мне в палату пакет с черешней и сказал: «Давай ещё одного родим», — я была счастлива. Врачи отговаривали, тридцать девять лет, швы, осложнения. А я после выписки накупила детских вещей — жёлтых, нейтральных, чтобы если девочка, то не в синем. Целый пакет. Он так и лежал на антресолях.
Дело даже не в этом. Дело в том, что у него появилась привычка заезжать домой после работы с припухшими губами — я замечала. Один раз на воротнике рубашки остался след розовой помады, тусклый, будто кто-то прижался и отстранился.
Её я нашла через неделю. Хотя нашла — это громко сказано. Увидела случайно.
Я забирала Алису из сада на Лукьяновке, и мы заходили в «Фору» за кефиром. На кассе Игорь снял трубку и отошёл, а из кармана выпал чек. Я подняла. Гостиница «Днипро», стандартный номер, оплачено на двое суток. Дата — та самая среда, когда он «сверхурочно сопровождал объект на Позняках».
Алиса держала меня за мизинец и спрашивала, купим ли мы мороженое. Я сказала — купим, пломбир в рожке, только дай маме минуту. И стояла возле полки с макаронами, перечитывая название гостиницы. «Днипро», набережная, будто из прошлой жизни, из той, где я ещё не знаю.
Дальше — телефон. У Игоря пароль на телефоне из цифр — день рождения Алисы. Я знала. Дождалась, пока он уснёт, ушла на кухню, влезла в переписку.
Её звали Оксана.
Он писал ей: «Кошечка, я сейчас на Борщаговке, буду через час». Она отвечала: «Котик, я скучаю». У меня внутри всё осело, как оседает пыль в брошенном доме. Я листала дальше. Они познакомились в ноябре. У неё муж за границей, работает дальнобойщиком. У неё двое детей, старшему семь. Она снимает однушку на Академгородке, двадцать тысяч в месяц, и покрасила волосы в белый — я увидела по фотографиям.
Фотографии были не пошлые, а потому ещё страшнее: кофе на картонной подставке, его рука на её колене в маршрутке, её ноги в дешёвых босоножках на полу номера.
И подпись под последним фото: «Скоро увидимся, мой котёночек».
Я хотела закричать, но Алиса спала в соседней комнате, и я сжала кухонное полотенце до хруста в челюсти.
Выход был в субботу. Игорь сказал, что поедет на строительный рынок за смесителем — у нас правда подтекал кран в ванной. Я проводила его, покормила Алису, отвезла её к своей маме на Березняки, сказала, что у меня плановое УЗИ, заберу к вечеру. А сама поехала к гостинице «Днипро».
Я встала на парковке возле речного вокзала, смотрела на вход. Руки на руле вспотели, а воздух в машине был горячий, пах пылью от открытого окна, и где-то на набережной орали чайки.
Он вышел в двенадцать сорок. Без смесителя. Подъехала она — на «Ниссане» серого цвета, за рулём. Игорь наклонился к окну, она высунулась и поцеловала его в щеку. Я сняла на телефон, чтобы не казаться себе сумасшедшей — десять секунд видео. Потом ещё раз, уже когда они заходили в двери, он держал её под локоть.
Внутри у меня что-то загудело, как бьётся провод под напряжением.
Я развернулась и поехала обратно на Березняки, к маме. Алиса ела вареники с вишней и пачкала щёки. Мама спросила: «Ты какая-то бледная, что показало УЗИ?» Я ответила: «Всё хорошо».
С Игорем мы не разговаривали три дня. Он спросил, почему я молчу. Я ответила: «Устала на работе». Он сделал заказ в «Сушії» — я ела и чувствовала, как в горле застревает каждая рисинка.
План у меня вышел сам, без всяких романтических фильмов и женских форумов. Я ему не скандал устроила, нет. Я в пятницу вечером сказала, что маме резко стало плохо с давлением, надо у неё переночевать. Он посочувствовал. Он даже помог собрать сумку, сволочь, положил туда мою зарядку и пауэрбанк.
А сам, судя по переписке, в это же время писал ей: «Завтра весь день свободен, моя уезжает к матери».
Я поехала не к матери — к гостинице. Сняла номер стандарт на том же этаже, где, по его чекам, они обычно стояли. Заплатила три тысячи восемьсот. Заселилась. Надела тёмную толстовку, повязала волосы платком, чтобы не узнал никто. И села в холле в кресло возле аквариума, с журналом про сад и огород, как дура.
Они пришли в семь вечера. Вдвоём. Оксана держала его под руку и смеялась, запрокидывая голову. Я записала на видео, как они садятся в лифт. Номер люкс, семьсот двадцать.
Я поднялась на свой этаж, отдышалась, несколько раз клала телефон на стол. Потом набрала номер. Тот самый, изменника, который она прятала как «Дмитрий, автосервис».
— Алло, Дмитрий? — Мой голос был ровным, как чужая плитка. — Вы меня не знаете. Но ваша жена Оксана сейчас с моим мужем в «Днипре», номер семьсот двадцать. Люкс. Они только что заселились.
Он молчал. Потом спросил:
— Откуда вы знаете?
— Я сняла номер рядом. Только что. Приезжайте, адрес вы знаете. Подниметесь сами.
Через сорок минут он стоял в холле. Это был здоровенный мужик в серой футболке «Метинвест» и с трёхдневной щетиной. Руки огромные, на правой — порез. Увидел меня, кивнул.
Мы поднялись вместе. Я приложила карту-ключ к замку дубль-номера, зашла внутрь. В номере пахло так же, как в тех, где они были: кондиционером и чьим-то чужим порошком, которым стирали полотенца.
Дверь в спальню оказалась не заперта.
Я открыла.
Они валялись поверх одеяла, он в одних трусах, она в его футболке. Телевизор на стене показывал кулинарное шоу без звука. На столике — тарелка черешни и два бокала шампанского, пустые.
— Ну что, котики, — сказала я, — номер оплачен, мамка сменится только утром. Хорошо устроились.
Оксана дёрнулась, как от пощёчины. Игорь загородил её спиной:
— Ты что здесь делаешь?!
— Снимаю семейное видео, — я показала телефон. — Первый ряд, между прочим. Три восемьсот заплатила.
Дмитрий стоял за мной. Он ничего не говорил. Просто смотрел на жену, и его кадык ходил вверх-вниз.
— Дима, это не то, что ты подумал, — затараторила Оксана. Её голос сломался. — Это мой коллега, мы по работе…
— Черешня в люксе? По работе? — спросил Дмитрий.
Я повернулась к Игорю:
— Алиса дома у бабушки. Не спрашивай, — и вышла в коридор.
Дальше — уже фарс. Оксана натягивала джинсы, не попадала в штанину, рыдала в голос. Игорь выскочил за мной, хватал за локоть: «Это ошибка, мы просто дружим». Я вытащила из кармана телефон, открыла последний скриншот — его переписку, где он ей писал про «кошечку». И длинным пальцем приблизила строчку, где о нашей субботе: «Завтра весь день свободен, моя уезжает к матери».
Он прочитал. Всё, что было в его глазах, как вода уходит из ванной — не остановишь.
Потом я повернулась к Дмитрию.
— Пойдёмте выпьем кофе, — говорю ему. — У них тут, кажется, бар работает до одиннадцати.
Мы сидели внизу, в баре справа от лестницы, между нами — пепельница, хотя ни он, ни я не курим. Дмитрий заказал две американо. Барменша мельком глянула на нас и вернулась к телефону, заиграла какая-то старая песня из девяностых, не помню названия. Я рассказала, как нашла шарф и чек. Он слушал, вертел в пальцах бумажную салфетку, рвал её на полоски.
— У меня отпуск в декабре, — сказал он после паузы. — Она говорила, что поедем к её родителям в Тернополь. С детьми.
— А вы?
— А я дурак. Сорок шесть лет, а живу, как хлопчик. — Он усмехнулся. — Хоть и дальнобой.
Он уехал на такси. Оксане написал, как потом выяснилось, эсэмэской: «Заберёшь детей в пятницу. Я в рейс». И всё.
Домой я вернулась под утро. Игорь уже сидел на кухне, не спал. На столе — его вещи, сваленные грудой: носки, футболки, ноутбук. Он купил в дороге букет, положил рядом — белые гвоздики, перетянутые скотчем.
— Я понял, — сказал он. — Дай мне шанс.
Я подошла к столу, взяла букет и выбросила в мусорное ведро под раковиной.
— Развод подаю в понедельник, — сказала я. — Квартира остаётся мне, Алиса остаётся со мной. А ты… — Я замолчала, потому что не знала, что с ним делать. — А ты забирай машину и свои кошечки.
Через десять минут он уехал. Я смотрела из окна, как его «Ниссан» выворачивает со двора, мимо спортплощадки, мимо киоска с кофе, где по утрам мужики сидят на поддонах и курят. Я подумала: вот и всё наше воскресенье.
Гвоздики из мусора я так и не вытащила.
Прошло восемь месяцев. Я живу с Алисой одна. Поменяла окна на кухне, потому что с прежних дуло. Перебрала все детские вещи с антресолей — жёлтые кофточки, носочки по 25 гривен, бодики — и продала их на «OLX» за две тысячи дороже, чем покупала. На эти деньги купила Алисе ролики. Проигрыватель с музыкой вынесла на помойку: не могла слушать ничего, что он ставил по вечерам.
Игорь приезжал четыре раза. Один — под дверь, пьяный, кричал, что я разрушила ему жизнь. Два — на детские утренники. Стоял в углу с телефоном и не знал, куда деть руки. Четвёртый — в суд. Там и попрощались.
А тот жёлтый шарф с блёстками я так и не выбросила — он до сих пор лежит в пакете на антресоли, рядом с детскими вещами, которые я не продала. Иногда, когда Алиса спит и в квартире тихо, я достаю его, кладу на кухонный стол и просто смотрю на дешёвую ткань, пока чайник не закипит. Потом убираю обратно и иду укладывать дочь.
