Меня зовут Роман Ковальчук, мне сорок два, я автомеханик, у меня своя мастерская на окраине Черкасс, возле старого автовокзала. С братом Тарасом мы вместе её поднимали — с нуля, с одной ямы и списанного подъёмника, который я выкупил за копейки у знакомого из Смилы.
Расскажу, как оно было, потому что со стороны, знаю, всё выглядит так, будто я — тот ещё сволочь. Тёща моя, Галина Петровна, до сих пор при встрече губы поджимает и смотрит мимо меня, как будто я пустое место.
Мастерскую мы с Тарасом открыли одиннадцать лет назад. Деньги на первый ремонт помещения дал наш отец — ещё при жизни, царство ему небесное, отписал нам обоим поровну свою «Ниву» и часть сбережений. Мастерскую же оформили на меня одного — так тогда было проще с документами, я был неженатый, без семьи, а у Тараса уже квартира ипотечная висела, ему лишний актив на баланс совсем не нужен был для банка. Договорились на словах — что дело общее, прибыль пополам, а бумага пусть на кого-то одного будет, чисто формально.
И вот с этого всё и потянулось.
Через три года я женился на Оксане, у нас родилась дочка Соломия. А ещё через два — Тарас попал в аварию на трассе под Смилой, разбил ногу так, что полгода на костылях, работать руками не мог вообще. Я тянул мастерскую один, нанимал парней, платил ему исправно половину, как договаривались. Он это ценил, никогда не спорил.
А вот Оксанина мама, Галина Петровна, вот тут и начала свою партию.
Она у нас женщина с характером — всю жизнь бухгалтером на Азоте отработала, цифры считает быстрее калькулятора. И вот когда узнала, что мастерская официально записана только на меня, а Тарас там как бы «на словах» совладелец — начала мне при каждой встрече капать на мозги. Мол, ты дурак, Роман, оформи всё по-человечески, раздели с братом на бумаге, а то мало ли что. А то и вовсе — переговаривалась с Оксаной, что, мол, случись что с тобой — вся мастерская Тарасу автоматом не достанется, а достанется тебе, то есть Оксане с Соломийкой, и Тарас останется ни с чем, хотя полжизни туда вложил.
Я слушал это год, два. Отмахивался. У нас с братом всё было на доверии — зачем бумажки плодить, задача та же: работать, кормить семьи.
А потом случилось то, из-за чего Галина Петровна теперь со мной вообще не разговаривает.
В прошлом году я взял кредит в Приватбанке на новый стенд для развал-схождения — триста двадцать тысяч гривен. Оформлял его на мастерскую, соответственно — на себя, как на единственного юридического владельца. Тарас был в курсе, я ему звонил, говорил: беру заём, стенд общий, отработаем вдвоём. Он сказал — давай, надо.
А через полгода Тарас снова попал в больницу — на этот раз с сердцем, три дня в реанимации в Черкасской областной. Пока он лежал, ко мне в мастерскую пришла его жена, Марина, вся на нервах, и говорит: слушай, у нас денег ни копейки, операция нужна, а у тебя мастерская стоит триста с лишним тысяч, может, продашь долю, дашь нам в долг?
И вот тут я растерялся, если честно. Потому что доли у Тараса, по документам, нет. Есть только наш с ним разговор одиннадцатилетней давности и мои переводы ему каждый месяц.
Я, конечно, деньги дал — снял с депозита сто пятьдесят тысяч, отдал на операцию, без всяких расписок. Но Марина эту историю разнесла Галине Петровне в тот же вечер, и та явилась ко мне вечером в воскресенье, прямо в мастерскую, я как раз машину заказчика домывал перед выдачей.
Стояла у входа, в своём синем плаще, зонт мокрый в руках держала — на улице ливень был, всё Черкассы залило, — и говорит мне: «Роман, ты одиннадцать лет пользовался чужим трудом. Тарас тебе полжизни отдал, а у него на бумаге ничего нет. Случись с тобой что — он на улице, с больным сердцем и без цеха. Немедленно оформляй ему долю, или я скажу Оксане, чтобы она сама на тебя в суд подала от имени дочери — на защиту доли отца, если с тобой что случится».
Я ей тогда ответил резко, не сдержался: «Галина Петровна, вы бухгалтер, вот и живите циферками, а у нас с братом — семья, дело по-другому строится». Она развернулась и ушла, зонт так и не раскрыла, хотя дождь лил как из ведра. Оксана потом неделю со мной почти не разговаривала — мать ей все уши прожужжала, что я «присвоил чужое».
А я всё считал в уме: пятнадцатого числа каждого месяца перевожу Тарасу его долю, кредит на стенд тяну один, документы на мастерскую лежат в синей папке у меня в сейфе. Успокаивал себя тем, что жена моя человек порядочный, она бы Тараса на улицу не выгнала, случись со мной беда. Но папку эту я в тот вечер всё равно достал из сейфа и долго листал — просто так, без дела, будто искал там что-то, чего там не было.
Три недели назад, когда Тарас уже выписался из больницы, окреп немного, я сам к нему поехал — на дачу под Каневом, где он с семьёй сейчас живёт, пока в квартире делают ремонт после того, как трубу прорвало зимой. Взял с собой ту самую папку — все документы на мастерскую, договор аренды, справку из банка по кредиту, — и говорю: «Тарас, садись, будем делить по-настоящему».
Мы просидели три часа за столом на веранде, чай остывал, вода в чайнике на плите так и не закипела снова — я всё забывал включить. Собака соседская, рыжая, весь вечер под забором скулила, кто-то её, видно, надолго один оставил.
Договорились так: я оформляю у нотариуса дарственную на пятьдесят процентов доли мастерской на имя Тараса — прямо, без всяких «на словах». Кредит за стенд остаётся на мне полностью, поскольку стенд я покупал сам и Тарас в тот момент физически работать не мог, а вот со следующего года прибыль делим ровно пополам с учётом того, что я гашу кредит из своей половины ещё два года.
В понедельник поехали в контору к нотариусу в Черкассах, на улице Гоголя. Я подписал дарственную, отдал Тарасу его экземпляр — синюю папку с завязками, точно такую же, как та, в которой одиннадцать лет хранились документы только на моё имя.
Позвонил потом Галине Петровне сам, первый раз за месяц. Сказал коротко: «Мастерская теперь официально на двоих, документы у Тараса на руках, приезжайте — покажу, если не верите».
Она приехала через два дня, разложила бумаги на нашем кухонном столе, придвинула очки к самому носу и читала каждую строчку, водя пальцем по абзацам, как когда-то, наверное, проверяла ведомости на Азоте. Потом сложила листы ровной стопкой, подровняла края и сказала только: «Ну наконец-то». И налила себе чаю без сахара, как всегда.
В следующий понедельник Тарас пришёл в мастерскую с потрёпанной тетрадкой в клетку, разложил её на верстаке рядом с чеками, и мы вдвоём, макая пальцы в машинное масло, пересчитали кассу дважды — сначала он, потом я, для верности. Сошлось до гривны.
