В разгаре 1943 года в скромном селе Кастάνιτσα, среди оливковых рощ Пелопоннеса, она носит траур по мужу, фронтовику, так элегантно, что все соседки горят завистью. Ее новый избранник кажется слишком идеальными весь Кастаньца ждет, когда спадет маска. Она срывается, но не с него, а с их уже взрослой дочери, когда та пытается вернуть то, что казалось ее судьбой.
Тихая, убаюканная цикладами и запахом фисташек, жизнь Кастάνιцы текла по своим вековым правилам. Особым уважением пользовалась у односельчан Аикатерίνη Ламбру. Это уважение не было шумным, но казалось нерушимым, словно камни Лаконской крепости. О ней говорили: стойкая, не склонна к жалобам, слово держит, на работе не ленится. Вышла замуж за Николао Ламброу, восемнадцати не стукнуло. В 1937-м родилась у них Вассилики, а год спустя Деспина.
Но семейного уюта в доме Аикатерины не было. Бывали вечера, когда в кухне стояли зло пахнущие рюмки ципуро, а Николаос иной раз не сдерживал свой характер. Бросить, уйти? Такая мысль не возникала ни родители-фермеры, упрямые на традициях, ни соседи не поняли бы. Подумаешь пьет муж, что теперь, дом рушить? Другие и без мужей справляются и дом, и поле, и детей. А у нее пусть и не идеал, но опора, кормилец, по меркам села. Стойко, с унаследованным от бабушек достоинством, Аикатерина несла свой крест: виноградник под присмотром, полы до скрипа, и ни разу на людях ни одного дурного слова о муже не обронила.
Казалось, и Николаос понимал ее значение. Руку никогда не поднимал, и о жене говорил только с почтением.
Завидная у тебя доля, Кати, качала головой соседка тетя Евангелиа, Николаос тебя словно редкую амфору бережет. Ни голоса громкого, ни бранного слова. Не то что у нас, что ревут по вечерам.
Аикатерина не спорила, но и не соглашалась глазами. Учили ее выбрал путь, иди смело. Радуйся скромному счастью. Вот и радовалась появлению ласкового слова от мужа, а ночью, чуя от него запах вина, только зубы стискивала, слушая, как по соседству сопят дочки. И тоска, холодная и тяжелая, тянула сердце до самого горла.
В 1941 война пришла и на Пелопоннес. Провожали мужей всем селом, с молитвами и слезами. А в душе Аикатерины не вспыхнул то всепоглощающее отчаяние. Она и без Николаоса была и матерью, и отцом, и рабочей. А по сломанному бутылкой супругу осталось лишь выжженное, сухое место, где и слезам не было источника.
Но и железной быть невозможно. Все-таки пять лет вместе, две дочери. Потому, когда в 1943 к ней пришла похоронка от почтальона, сердце не раздробилось, а словно обросло ледяной корой. Всплакала ночью, уткнувшись в подушку, лишь бы девочек не тревожить. А утром как всегда: разжигать печь, кормить кур, вести Вассилики в начальное училище. Горе подождет.
Ты словно и не любила его вовсе, при случае упомянула соседка, тетя Калиопи. Горе у тебя тихое да сдержанное. Уже и можешь на людях улыбаться.
Куда другим мои слезы? тихо спросила Аикатерина, глядя в окно на высохшие грядки. Надо детей вырастить. Дом поддерживать. В Афинах, слыхала, хлеба не хватает, скоро к нам потянутся на обмен. Горе оно внутри. Это не на показ, его носить надо.
А работа тебе не мешает горевать? не унималась тетя Калиопи.
А как иначе, уже строже ответила Аикатерина. Надо думать, как удвоить урожай картофеля, оберечь репу, может, вторую козу взять ее кормить надо. Крыша течет пусть ее чинить, иначе зиму не перезимуем. Когда все утихнет, тогда и можно дать тоске волю. Сейчас времени нет.
Тетя Калиопи только плечами повела. Осудить такую женщину, что держит на себе весь дом, никто не смел. Она никому зла не желала, родителям помогала, дочерей растила строго, но с ласковой улыбкой, что таилась за внешней суровостью. Дочери выросли работящими и почтительными.
В 1945 война закончилась и почта, где работала Аикатерина, вновь наполнилась мужскими голосами. Появились вдовьи женихи, желающие серьезного, не забавы ради. Соседи тихонько обсуждали: вокруг вдовы Ламбру вьются ухажёры похлеще, чем за молодыми девицами.
Говорят, Никус Арванитис, наш плотник, по тебе сохнет, поведала как-то Калиопи. Все эти письма, бандероли для отговорки, чтобы увидеть, улыбку твою словить.
Надо же столько мёда и изюма отправлять, чтобы найти повод, усмехнулась Аикатерина, перевязывая газеты бечевкой. Все выдумки, Калиопи.
Нет! горячилась та. Его тетя сама рассказывала родственник бережёт тебя, и подойти боится.
Чего мне такой жених? пожала плечами Аикатерина. Самой бы справиться.
Других пытались сватать: дочь вдовца Яниса, что вернулся без ноги, тащила отца знакомиться то с крыльца, то у костра. Аикатерина лишь мягко улыбалась, видя эти беззлобные попытки.
Чего же ты всё тянешь? ворчала Калиопи. Девки вон замуж выпрыгивают, мужчин на селе раз-два и обчелся. Вдовы мечтают об опоре. А ты сидишь как Афина на Акрополе.
Я ничего не жду, устало отвечала Аикатерина. Мне не нужен мужчина ради образа, только для теплоты в доме. Знаю цену такому комфорту. Лучше сама худо-бедно потяну, чем опять в упреки и утомление.
О дочках подумай! не унималась соседка.
Я и думаю, твердо парировала Аикатерина. Мужчины сегодня ждут заботы, а не сами готовы заботиться. Тут сразу три женщины трудятся. Для чего еще в дом мужчину, чтобы мои девчонки чужие штаны стирали за тарелку фасолада?
Калиопи ахнула, но не дерзнула спорить. Может потому, что Аикатерина была не такая, как другие не спешила за случайной удачей и починить крышу или нарубить хвороста могла и сама, а что совсем не могла за пару драхм сосед Аристотелис поможет. Свобода, хоть и горькая, стала дороже обычного расслабления.
1948 год.
Вассилики двенадцать, Деспине одиннадцать. Девочки учатся старательно, матери помогают. Привыкли к её немногословной строгости, к ласке, что проявляется в вкусном пироге, чистом белье, внимательном взгляде. Им другой матери и не нужно было.
И вдруг появляется в их жизни дядя Стратис. Первыми перемены чувствуют дочери: мать стала мурлыкать за работой, на лице заиграла нестираемая улыбка, иногда и проказы детей простит, обнимет из ниоткуда. Сам воздух наполнился новым светом и размеренным счастьем.
Прислал Стратиса в Кастаньцу ведомственный автобус на помощь тетушке, подремонтировать хозяйство. Услышал, что Аикатерине нужны рабочие руки крыльцо ремонтировать. Взялся без лишних разговоров.
Обычно Аикатерина давала строителям четкие указания. Те ворчали, обижались на строгую хозяйку.
Κατάλαβα, κυρά μου, уважительно кивнул Стратис, а в глазах мелькали морщинки-улыбки. Справлюсь. Можешь своими делами заняться.
Если оставлю, из крыльца одну плиту сделаешь! проворчала, но без язвительности.
Как хочешь, рассмеялся он, но с тобой веселее работать. Ну и красавица на глазах.
Смутилась Аикатерина, кровь бросилась в щеки. Постояла, посмотрела кладет все аккуратно, молоток стучит уверенно, советовать не нужно.
Готово, давай принимай, позвал ее Стратис. Крыльцо как новое, не шатается.
Аикатерина, крутя в руках драхмы, тянет руку.
Κυρά μου, вместо всей этой бумаги лучше напои чаем, смотрел добрыми глазами. Не возьму денег за такую ерунду.
Бери, не глупи, но голос уже не звучит командой. Но чай чай пьем. После работы горло пересохло.
За чашкой кипящего чая завязался разговор: о протекавшем сарае, о шифере из Патр, о ранней осени. Не ломил цену, не принижал ее хлопот напротив, восхищался, как она все держит одна. Вассилики из школы вернулась, гастинью кивнула и скрылась в комнате, Деспина же подошла знакомиться:
Εγώ είμαι η Δέσποινα!
Ας γνωριστούμε, είμαι ο Στράτης. тепло улыбнулся он.
Разговор быстро стал живым и милым: она о школьном гербарии, он о кленах в афинском парке, она о кошке Фωτεινή, великой охотнице, он о своем псе Απόλλωνα из детства, который как-то принёс зайца.
Уходя, Стратис предложил еще помочь: дров нарубить, воды принести
Столько чая выпил, наверное, опустошил все бочонки, смеётся.
Аикатерина уступила. Много кто предлагал помощь но за этим шла липкая нить долга. У Стратиса этого ощущения не было: работал легко, смеялся, не навязывался. Начал захаживать чаще. С Деспиной сразу сошелся, через пару визитов и Вассилики разговорилась.
Затем пришёл он без дела с букетом ромашек и лаванды.
Отпуск закончился, сказал. Уезжать надо. Хорошо было знакомство, Аикатерина.
Когда возвращаешься? пересох в горле у нее.
Не знаю. Через полгода, может, через год. Фιλιά и дочкам.
Закрыв за ним дверь, она, впервые за много лет, заплакала, прижавшись к доскам. Одиночество, с которым сжилась, стало вдруг не привычной тенью, а ледяной пустотой.
Μαμά стала другой, шепнула Вассилики сестре. И добрая, и печальная.
Замечала. Даже за пролитый суп не отругала, просто вздохнула, тихо ответила Деспина.
И сама Аикатерина не понимала, что творится в душе. Но теперь тянущая грусть щемит внутренности сладко и невыносимо.
Так случилось горе скончалась тетушка Стратиса. Значит, приедет он. Аикатерина ждала с тревогой и волнением. И он возвращается.
Δεν αντέχω άλλο, сказал он, вглядываясь ей в глаза, руки на столе рядом. Или ты ко мне, или я к тебе.
Два года ездил Стратис в Кастаньцу, Аикатерина пару раз в его город. Узнала: была у него до войны жена, но вернувшись нашел лишь пустой дом.
Δεν την κατηγορώ, устало говорил он, я пропал для всех, а на её пути нашелся кто-то сытный и уверенный.
Детей Бог не дал. После фронта врачи лишь разводили руками. Потому так быстро полюбил Вассилики и Деспину нерастраченную любовь мог теперь отдавать им.
Отсюда не выехать, паспорт у сельсовета, устало сказала Аикатерина однажды. Переезжай ты. В кооперативе как раз водителя молоковоза ищут.
Так и поселился Стратис в Кастаньце. И расцвела Аикатерина, как поздняя роза на скальном склоне. Он стал якорем, тихой гаванью, смелым и добрым спутником. Через несколько лет Вассилики закончила гимназию, собралась в Триполи поступать в медучилище.
Не отпускать бы, вздыхала мать.
Ασ’την, говорил Стратис, голова умная. Захочет вернется. У каждой свой путь.
Вассилики уехала, летом вернулась и на пороге разрыдалась:
Мама, я… беременна,
Глаза ее усталые, в мешковатом свитере угадывается живот. Аикатерина готова была сорваться, но Стратис мягко взял её за локоть.
Кάτσε остановил он и дочке воды налил. Не стал отцом, дедом зато стану. Что же слёзы, χαζούλα; кто папа-то?
Нет отца! всхлипнула Вассилики. Сказал, что не его забота.
История знакомая: солдат, рандеву, кино, мороженое. Услышал исчез.
Где это видано от мороженого дети?! сквозь зубы выдохнула мать.
Άφησέ το, снова Стратис. Что есть, есть. А мы малышу рады увидишь. Там глядишь, и солдатик образумится, у Фотиса будет отец.
Какого Фотиса? всхлипнула Вассилики.
Того, что родится, уверенно заявил Стратис. Сказал с такой комичной серьезностью, что дочка невольно улыбнулась сквозь слезы.
Это спокойствие растопило отчаяние. Жизнь брала свое: мать занялась вязанием пинеток, решили взять академический отпуск родить здесь, а там вернётся учиться.
А с кем малыш, как дочка уедет? всплеснула Аикатерина.
Вместе справимся, просто ответил Стратис.
Вассилики смотрела на отчима с бесконечной благодарностью. Внутри Аикатерины вдруг теплеет, рождается новая, осторожная радость.
Δώσε μου του Φώτη μας, бормотал Стратис, беря на руки орущую крошечку. Девочка, назвали Евдокией, но для него уже никогда не стала никем, кроме «Фотиса». Вся семья, смеясь, называла её то Докия, то Фотис, то даже Фотиника.
Она Евдокия! сердито говорила Аикатерина, но в глазах светилась улыбка.
Назвал значит Фотис, невозмутимо парировал он, баюкая младенца с какой-то своей песней.
Аикатерина смотрела на него и сердце сжималось. Да, раздражалась иногда на дочь, но видя, как этот сильный, суровый внешне человек нежно держит кроху, вся злость уходила. Оставалось лишь покой.
Не кори её, говорил ей Стратис. Подарила нам чудо. Уже и жизни без Фотиса не представляю.
Мне кажется, шептала Аикатерина, будто она наша. Не внучка, а дочка.
И мне так. Смирился, что своих не будет, а тут дар судьбы.
Вассилики вернулась учиться, когда Фотинике было восемь месяцев. Аикатерина перешла на сменную работу, Стратис подстроил график. Вокруг малышки закружился дом, и не уставали. Дед справлялся с пеленками лучше любых соседских баб.
Μαμά, а ты с нами так же? спрашивала Деспина, наблюдая, как мать целует пухлые пятки внучки.
Όχι, честно отвечала она. Тогда жизнь иначе шла, очерствела я. А теперь… с ним… будто заново родилась. С ней снова мать.
Деспина не обижалась, понимала, племянницу свою боготворила. Только не могла постичь как сестра могла оставить такое счастье.
Шли годы. Фотинья росла в любви и заботе. Знала, что мама работает в городе, но сердце её тянулось к деду Стратису, вьючью гавань у бабки Аикатерины.
Когда Вассилики попыталась забрать дочь сначала перед школой, а потом хотела сделать из неё няню для близнецов, впервые в жизни Аикатерина высказала всё дочери. Стратис встал рядом: «За внучку с кем хочешь биться буду». Вассилики сдалась, и Фотинья даже не заплакала.
Корни остаются.
Фотинья окончила лицей в Кастаньце и поступила в университет. Жизнь развела её с матерью но зла не держала. Она ценила то, что имела.
У неё старый, крепкий дом с запахом свежеиспеченного хлеба и инжира. Бабушка Аикатерина с добрыми руками, дед Стратис, называющий её до седых волос «Фотис».
Летом она к ним возвращалась, и дни текли гуще, богаче. Помогала по огороду, вечерами сидела с ними на том самом крыльце, слушая истории о былом, ловя взгляды в которых отражалась и тихая радость, и зрелое понимание.
Однажды, провожая закат за красной глиной, Фотинья спросила:
Деда, не пожалел, что оставил город ради нашего села?
Стратис обнял Аикатерину.
В глушь? улыбнулся он. Я не в глушь переехал, а домой. Корни не там, где родился. Корни там, где тебя ждали, даже если и не знали, что ждут.
Аикатерина положила ладонь на его руку, улыбнулась редкой, полной светом улыбкой, что озаряет все ее строгое лицо.
И цветок, добавила она, глядя на огромный подсолнух у ограды, найдет свое солнце даже тогда, когда думает, что время цветения прошло.
Фотинья смотрела на них двоих, сплетённых судьбой поздно, но настолько прочно, что стали единым стволом. И понимала: главное наследие не дом и не земля, а сила любви, что не страшится времени; терпение, способное дождаться счастья; сила дома, создаваемого из верности, заботы и умения прощать.
И знала: куда бы ни унесла её жизнь, корни навсегда останутся тут в этом доме, среди фисташек, под этим небом, рядом с этими двумя старыми подсолнухами, нашедшими позднее, но настоящее солнце. А это прочнейшей опоры на всей греческой земле.
