Ты стоишь на пороге, дорогой костюм сшит в Афинах кажется здесь нелепым, как будто ткань уносит с собой всё тепло островов.
На холодном мраморном полу твои родители сбились в кучку с девочкой под старым клетчатым покрывалом, какими укрываются в горах Эпира.
Портфель изящно соскальзывает с руки и глухо шлёпается на плитку. Девочка сдрагивает и прижимается к мужчине своему отцу. Тот стонет, приоткрывает глаза и видит тебя, и выражение на лице его будто у статуи, впервые услышавшей человеческий голос.
«Никос» сипит он. Мать судорожно садится, поджимая ноги, и шепчет: «Χριστέ μου это ты».
Ты ступаешь вовнутрь, дыхание смердит тоской давних лет и каждый шаг будто тяжелее прежнего.
Пятнадцать лет между тобой и этим холодом, греческие драхмы, пересланные родителям в деревню под Ларисой, всё кажется тщетным.
«Τι έγινε εδώ;» наконец спрашиваешь ты. Мама первой отвечает:
«Δεν θέλαμε να το δεις έτσι»
Девочка глядит на тебя хрупко, но с упрямством, стискивая отцовскую ладонь.
«Ποια είναι αυτή;» произносишь, не веря собственному голосу.
«Η κόρη σου» чуть слышно отвечает отец.
Реальность уходит под ногами ходуном, древнее время стекает по щекам.
«Όχι Δεν είναι δυνατόν», бормочешь ты; девочка зажимает пальцы всё крепче.
«Η μαμά είπε πως ο μπαμπάς έφυγε μακριά», произносит она наивно. «Τον λένε Νίκο».
В горле встаёт стальной шар это родительский стыд разливается между рассохшимися стенами.
«Πού είναι η μητέρα της;» спрашиваешь низко.
«Τη λέγανε Μαρίνια. Πέθανε πέρυσι» отвечает мама.
Отец добавляет: «Η Μαρίνια γύρισε πριν δυο χρόνια. Σε έψαχνε Εσύ ήσουν φευγάτος. Δεν είπαμε τίποτα νομίζαμε πως δεν θα γύριζες ποτέ».
Ты приседаешь рядом с девочкой не думая о мятом пиджаке.
«Πώς σε λένε;» голос впервые мягок.
Она еле слышно: «Ευδοκία».
Ком горечи застрял надолго. «Χαίρω πολύ, Ευδοκία», выдавливаешь. Она не бросится в твои объятья на доверие нужны вечера и городские прогулки.
Отец признаёт: дом ушёл годы засухи, неоплаченный ΕΝΦΙΑ, аварию с трактором. Мама говорит о мужчине из муниципалитета, который притащил бумаги и землю увели.
Ты осознаёшь: не пламя, а шариковая ручка, отняла у них оливковую рощу.
«Δεν θέλαμε να σε φορτώσουμε», шепчет отец. Ты смеёшься, только этот смех горький, как раки.
Злость закипает, но поздно что-то склеивать.
«Πρώτα θα σας βγάλω από εδώ», говоришь решительно. Звонишь: гостиница, врач, машина, консультация по имуществу.
Евдокия держится за отца до костей. Ты опускаешься на колени: «Όλοι μαζί πάμε να ζεσταθούμε, να είμαστε ασφαλείς».
Появляется господин Катсарантис, с улыбкой сиропа, предлагает компромиссы. Ты теперь видишь в нём того, кто «продавил» бумаги.
«Δε θα μείνουμε έτσι», слышит твой адвокат. Битва не против одного человека против всей системы.
Собираются гнилые договоры и экспертизы почерка, фото аварии, досье на исчезнувшую собственность. Ты снимаешь заброшенный дом бедлам сонного кошмара.
Город наблюдает вздохи за занавесками, репортёры, прокуроры. Катсарантиса берут под арест.
Ты восстанавливаешь дом, род, честь и жизнь Евдокии. Сначала она всё отвергает, потом понемногу как растает мороженое на Плаке после захода солнца.
Однажды вечером она спрашивает: «Γιατί έφυγες;»
«Φοβόμουν να είμαι μικρός», признаешься. «Έψαχνα όνειρα και ξέχασα να κοιτάξω πίσω».
Обещаешь не идти за идеалом, а остаться по-настоящему: «Εδώ πια. Θα ξέρεις που είμαι, πάντα».
Проходят месяцы: набирается здоровье, возвращается смех за утренним καφέ. Евдокия рисует семью солнце, папа в красной рубашке, все вместе под кроной старой маслины.
Ты берёшь её руку тихо. «Ήρθα σπίτι», шепчешь.
Она улыбается впервые по-настоящему и верит.
