Найти виноватого казалось невозможным. Дети, выбегая на берег ручья, забыли закрыть попугая в клетке. Γιαγιά, вернувшись с рынка, распахнула настежь окно. В результате, когда вечером хватились Анастасии, стало ясно: наш красавец-амазонец исчез, растворился где-то между кипарисами дачного села. Три дня и три ночи мы, забыв всё остальное, носились по поселку Αρχαία Σικυώνας, опрашивая прохожих и расхаживая под фиговыми деревьями. Но все было тщетно. Анастасиос словно испарился. Дети плакали со всей душой, бабушка вздыхала сквозь «Αχ, παναγία μου», а мы с мужем возмущались и на старших, и на малышей.
Хотя наша собака, эрдельтерьер по кличке Арис, на кого-то «спустить» в эти дни было невозможно. Арис горевал. Пес оживлялся лишь тогда, когда кто-то звонил в дверь. Он бросался в прихожую с бодрым лаем, но, протяжно заглянув в пустоту, уныло возвращался к любимому коврику. Четыре года подряд в нашем доме гостей встречал собачий квартет: Анастасиос лаял виртуозно, иногда даже казалось, что умел это лучше самого Ариса.
Собачий лай был первым «попугаичьим» талантом маленького Анастасиоса. Едва вылупившись из яйца зелёный, как свежий инжир, наш питомец обожал донимать кота. Подкрадываясь к свернувшейся клубком Кики, он яростно лаял ей прямо в ухо. Кики прыгал, возмущённо фыркая, на что примчался Арис, и в доме начиналось настоящее греческое безумие.
Кики терпела Анастасиоса, хотя складывалось ощущение, что терпеть его не могла. Зато Арис по-настоящему любил птицу. Анастасиос постоянно сидел у него на голове (и в прямом, и в переносном смысле), частенько по-матерински поучал пса, повторяя бабушкиным тоном:
Ποιος θα φάει τό κουρκούτι;
Затем, с выдержанной паузой, укорял:
Δεν έχουμε γουρούνια εδώ!
Пёс на попугайские причитания реагировал, как дети на увещевания бабушки то есть никак. Иногда, когда Анастасиос становился особенно назойливым, Арис с деликатностью стряхивал балабола с уха.
Так что исчезновение Анастасиоса для всех стало личной трагедией кроме, конечно, Кики. Через пару недель, когда мы почти смирились с утратой нашего говоруна, по селу поползли слухи: в стае ворон, что кружили между маслинами, появилась броская зелёная птица с красным лбом. Эта «ворона» отличалась наглостью: не просто каркала, но и, бывало, лаяла по-человечески, а иногда даже ругалась отборной греческой бранью. Последнее нас почти разубедило у нас в семье, конечно, знали такие слова, но вслух их старались не использовать. Потом, подумав, что на вольном хлебе наш чудик мог набраться словечек, словно Кики блох, мы снова ринулись на поиски.
Счастье улыбнулось нам дней через десять. Я склонилась над лавандой, вдруг слышу:
Τι θες πάλι;
На вишне, окружённый чёрными подружками, которые лениво щипали ягоды, сидел мой Анастасиос.
Αναστασάκη, έλα εδώ, παιδί μου. Η μαμά σου σε αγαπάει, θα σου δώσει καλό ηλιόσπορο
Птичка склонила голову в раздумьях.
Всем нам тебя не хватает: и папа, и Ειρήνη с Πέτρος, и Арис. Έλα, μικρούλι μου
Я медленно подошла к дереву, уже почти касаясь ветки, как вдруг…
Χε, παιδιά του δήμαρχου! голосом нашего председателя дачного кооператива воскликнул Анастасиос, и вместе с воронами исчез в закатном небе.
Свободная жизнь Анастасиоса продолжалась до первых заморозков. Появлялся он возле дома несколько раз, но на уговоры возвращаться отвечал философским ворчанием и моментально взмывал ввысь.
Поздней осенью его всё чаще замечали в одиночестве на широкой ограде или среди голых ветвей, нахохленного и хмурого, но так и не дающегося в руки. Тогда мы решили использовать тяжёлую артиллерию вызвали Ариса. Что он наговорил своему приятелю одному псу известно, но однажды попугай вернулся домой как триумфатор, сидя высоко на рыжей шее лучшего друга, гордо подняв голову под зимним афинским солнцем.
