Оксана Дмитриевна выключила утюг и вдруг заметила, что делает это уже минут пять — гладит одну и ту же рубашку, хотя гладить давно нечего. Рубашка была Максимова, ещё школьная, синяя в клетку, из тех, что она так и не собралась отдать. В квартире на улице Шевченко, в Виннице, было тихо так, что слышно было, как во дворе внизу дворник Петрович гремит бачками, а из открытой форточки тянуло запахом жареного лука — соседка снизу готовила, как обычно, к шести.
Максим уехал в Ровно три месяца назад. Не насовсем — так он говорил, забирая последнюю коробку с инструментами. Просто открыл там СТО, автосервис, вместе с приятелем по институту, и звонил теперь не каждый день, а раз в неделю, по субботам, минут на семь.
Оксана Дмитриевна разложила по семейной мастерской — той самой, на Шевченко, тридцать квадратных метров, доставшейся ей от отца, — все документы на верстаке, где раньше сын паял платы и чинил соседские телевизоры. Мастерская давно уже не работала, стояла закрытой, но именно её Максим просил переписать на него ещё зимой. «Мам, ну какая тебе разница, ты же всё равно туда не ходишь. А мне для кредита нужно, под залог, я тебе потом всё верну».
Она тогда не отказала. Подписала у нотариуса на Соборной, отдала бумаги — а через две недели Максим уехал. Без объяснений, без разговоров о том, вернёт он что-то или нет. Просто уехал строить свою жизнь, как и должен был.
И вот теперь, три месяца спустя, она сидела на кухне одна, слушала, как тикают часы над плитой — те самые, с треснувшим циферблатом, которые муж когда-то привёз из командировки, — и в голове крутился один и тот же вопрос: была ли она хорошей матерью? Достаточно ли отпускала, не держала слишком крепко, не давила своей тревогой?
Соседка Валентина Петровна, забежавшая одолжить соль, застала её именно в такой момент — сидящей над остывшим чаем, с телефоном в руке, на экране которого высвечивался номер сына, недозвонившегося ещё вчера.
— Ты чего сидишь как неживая? — спросила Валентина, ставя банку с солью на стол.
— Да так. Думаю.
— О мастерской?
Оксана Дмитриевна не ответила сразу. Просто поставила чашку в раковину, включила воду.
— Он ведь даже не спросил, как я. Три недели молчал.
— А ты звонила?
— Звонила. Голосовые оставляла.
Валентина покачала головой, но ничего не сказала — знала, что тут словами не поможешь.
Через два дня Максим позвонил сам. Голос уставший, на фоне — звуки мастерской, лязг металла, чей-то смех.
— Мам, слушай, тут такое дело. Банк требует ещё документы на мастерскую, свидетельство о праве собственности хотят видеть оригинал не в копии. Ты можешь его мне на Новую почту отправить? Срочно нужно, у меня завтра встреча с кредитным менеджером.
Она долго слушала, как сын перечисляет реквизиты отделения.
— Максим, — сказала она наконец, — а ты вообще собираешься приезжать?
— Мам, ну я же занят, у меня тут бизнес только начинается, каждый день на счету.
— А мама на счету?
Пауза была короткой, но Оксана Дмитриевна успела в ней расслышать раздражение — не своё, его.
— Ты сейчас обидеться хочешь, да? Мам, я не для того звоню, чтобы ты мне лекции читала.
Она положила трубку первой. За много лет — впервые.
Три дня она ходила по квартире, разбирала старые фотографии — Максим в первом классе, Максим на выпускном, Максим, обнимающий её на перроне перед отъездом в институт в Ровно тринадцать лет назад. На той фотографии он держал её руку так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Теперь роли поменялись местами, только руки разжались с другой стороны.
На четвёртый день она поехала на Шевченко, в мастерскую. Отперла замок — тот самый, что не меняли двадцать два года, — и постояла в дверях, вдыхая запах машинного масла и пыли. Верстак отца, полки с инструментами, старый радиоприёмник на подоконнике. Здесь Максим научился паять, здесь чинил велосипеды соседским пацанам за копейки, здесь она сама, ещё девочкой, помогала отцу разбирать моторы.
Мастерская стоила, как ей сказали в агентстве на Соборной, около четырёхсот двадцати тысяч гривен — за такое помещение в центре, с отдельным входом, покупатели находились быстро.
Она достала телефон и набрала номер нотариуса, к которому обращалась зимой.
— Ирина Олеговна, добрый день. Мне нужно узнать, можно ли переоформить дарственную обратно, если получатель не выполнил условия, которые обговаривались устно.
— Устно отменить дарение нельзя, — ответила нотариус. — Устные договорённости к делу не пришьёшь. А что у вас с регистрацией — переход права в реестре завершён?
— Не знаю точно. Оригинал свидетельства до сих пор у меня на руках, я его сыну так и не отправила.
— Тогда посмотрите: если он не подавал заявление в реестр и явку туда не проходил, переход права собственности юридически не состоялся. Формально мастерская до сих пор числится за вами.
Оксана Дмитриевна посмотрела на папку с документами, лежащую у неё на коленях, — бордовую, потрёпанную, с надписью «Мастерская, отец» её же собственным почерком двадцатилетней давности.
— То есть я могу её продать?
— Если реестр подтвердит, что вы всё ещё собственник — да, можете продавать как угодно, никакого согласия сына не требуется. Дарение просто не было доведено до конца.
Через неделю выписка из реестра пришла: собственником значилась она. Оксана Дмитриевна подписала все бумаги. Мастерскую купила молодая пара — открывали там кофейню, хотели сохранить кирпичную кладку и старые деревянные балки. Деньги — все четыреста двадцать тысяч — она перевела на отдельный счёт и положила квитанцию в ту же бордовую папку, поверх старого свидетельства.
Максим позвонил через десять дней, когда банк, видимо, всё же выяснил, что залоговое имущество продано.
— Мам, что ты сделала?! Мне сказали, мастерской больше нет в реестре на моё имя, там теперь вообще другие собственники!
— Я её продала, Максим. Переход права на тебя так и не завершился — я всё это время оставалась собственницей.
— Как это не завершился?! Ты мне ничего не говорила!
— Ты не приехал ни разу за три месяца. Не спросил, как я. Звонил только тогда, когда тебе нужны были документы.
— При чём тут документы, мам, ты мне ничего не объясняла про реестр!
— Ты и не спрашивал.
В трубке было слышно, как где-то на заднем плане хлопнула дверь — видимо, вошёл его партнёр по бизнесу, и Максим отошёл, зашептал что-то ему, потом вернулся к разговору уже тише.
— Мам, мне без этого залога банк отказал. У меня теперь проблемы.
— Мне жаль, что у тебя проблемы, — сказала она спокойно. — Но я тоже не обязана быть залогом твоей жизни, пока ты строишь свою где-то в трёхстах километрах отсюда.
Он молчал долго. Потом сказал тихо, уже не требовательно:
— Я приеду. На выходных.
— Приезжай. Просто так, не за бумагами.
Он приехал в субботу, ближе к вечеру. Стоял в дверях квартиры на Шевченко — не мастерской, а именно квартиры, — с букетом хризантем, купленных явно на автозаправке по дороге, судя по целлофану. Оксана Дмитриевна впустила его, поставила чайник, достала из холодильника вареники, которые лепила ещё вчера, будто чувствовала.
Разговор был непростым. Он злился, потом оправдывался, потом замолчал надолго, глядя в чашку. Она не оправдывалась в ответ — просто рассказывала, как прошли эти три месяца, про Валентину с солью, про часы над плитой, про то, как открывала мастерскую в одиночку и вспоминала отца.
— Я не думал, что тебе так тяжело, — сказал он наконец.
— Я тоже не думала, что тебе будет так легко забыть позвонить.
Он не нашёлся, что ответить. Просто взял её руку.
За окном снова загремел бачками Петрович, а часы над плитой, те самые, с треснувшим циферблатом, отбили половину девятого. Оксана Дмитриевна пододвинула к сыну тарелку с варениками и села напротив.
